Техник - ас (СИ)
Пока ехали до места назначения успели перезнакомиться друг с другом. Ха, все как один раздолбай на раздолбае. Один техник, находясь в карауле, решил от скуки развлечься стрельбой по воробьям и пальнул из винтовки по пролетающему мимо птаху. Птичке то ничего, а вот находящийся далее на линии огня склад авиабомб взлетел на воздух. И хорошо ещё никто не пострадал, да и боеприпасов на складе было не много, но для трибунала этого вполне хватило. От расстрела спасло лишь то, что спец он был, что называется, от бога и мог буквально оживить любой мотор. Ещё один техник поленился профильтровать моторное масло и в итоге у бомбардировщика вскоре после взлёта заклинило один из двигателей. Боевое задание было сорвано, а дальше трибунал и наша тёплая компания. Третьим оказался оружейник, который позабыл заправить снарядную ленту в авиапушку. Я могу только представить, какими словами крыл его лётчик, оказавшийся в самой гуще воздушного боя на практически безоружном истребителе. Как рассказывал сам виновник, пилот сразу после приземления выскочил из кабины и пол часа гонялся за ним по взлётному полю, паля из пистолета. Повезло, что мимо. Мой коллега оказался лётчиком-штурмовиком. Капитан Котик. Фамилия у него такая. Отмечали чей-то день рождения, а тут команда на вылет. Ну он в дупель пьяный мало того, что на взлёт решил идти поперёк полосы, так ещё и въехал шасси своего "ильюшина" в канаву. В итоге шасси и винт в щепки, штурмовик выбыл из строя, а любителя застолий взяли под белы рученьки и отправили в штрафники.
Представился и я. Услышав мою фамилию все на мгновение застыли, а Котик, подобрав упавшую челюсть, лишь смог произнести;— Да ну, нах...
Как я уже говорил, благодаря пропаганде обо мне знали, наверное, все в Советском Союзе и очень многие в Англии и Америке. Рассказал без утайки за что сюда попал. Проняло, по моему, даже лейтенанта госбезопасности.
Как бы там ни было, но наша железнодорожно-фуражная эпопея закончилась. Высадились мы на одиноком полустанке и отправились к покосившейся будке в поисках попутного транспорта. Потом ещё больше часа тряслись в кузове полуторки и вот, наконец-то, прибыли к месту то ли службы, то ли отбывания наказания. Сопровождающий лейтенант сдал нас на руки в местный особый отдел, молча кивком попрощался с нами и отправился в обратный путь. По моему он нам даже завидовал. Мы будем бить врага, а ему предстояла дорога обратно в тыл. Ну да служба у него такая. Кто знает, может и на его долю хватит военного лихолетия.
И вот мы стоим в нашем маленьком строю и слушаем, что нам вещает представитель особого отдела 8-ой воздушной армии Сталинградского фронта, капитан госбезопасности Голец.
— Вы все здесь потому, что совершили либо тяжкий проступок, либо преступление,— в мой огород камень,— Но Родина дала вам ещё один шанс искупить свою вину и вернуться в строй с честным именем. Для этого от вас требуется беспрекословное подчинение приказам командиров и качественное выполнение поставленных боевых задач. Запомните раз и навсегда; здесь нет такого понятие как невозможность выполнить задачу. Отказ от выполнения боевого задания — расстрел! Невыполнение по какой-либо причине боевого задания — расстрел! Теперь что касается техников. Отказ техники по вашей вине, если он не привёл к каким-либо последствиям наказывается пятью вылетами в качестве бортстрелка. В среднем у нас стрелок живёт три вылета. Так что думайте. Если отказ техники приведёт к более серьёзным последствиям, то либо расстрел, либо отправка на 10 лет в лагерь. Любые пререкания с командирами из числа постоянного состава [69] наказываются кабиной стрелка на пять вылетов. Это касается всех, включая пилотов. Забудьте кем вы были раньше. Здесь и сейчас вы рядовые штрафной эскадрильи. Здесь для вас нет товарищей. Обращаться к командирам из постоянного состава либо гражданин начальник, либо гражданин и далее по званию. И помните, я слежу за каждым вашим шагом, за каждым словом.
Затем к нам вышел наш непосредственный командир. А я стоял и не отводя взгляда смотрел на него. Командиром штрафной эскадрильи был ни кто иной как капитан Мартынов. Тот самый Сашка, которого я прикрывал в небе в 41-ом году, когда только-только осознал себя в этом времени. Сейчас он слегка прихрамывал на левую ногу. Он меня тоже узнал и лишь слегка прикрыл глаза, как бы говоря, что, мол, всё потом.
— Ну, здорово, чертяка!— Мартынов крепко обнял меня,— Жив, бродяга! А я тут гадаю ты это или не ты. В документах смотрю твоя фамилия и имя. Я же думал это тёзка твой, а потом вышел и по-началу даже глазам не поверил. Ты как здесь оказался?
От такого напора я даже вначале опешил. Не успел ответить, как Мартынов обернулся к находившемся здесь же в блиндаже командирам; — Вот, товарищи, знакомьтесь. Майор Копьёв, дважды Герой Советского Союза, больше сотни сбитых.
— Бывший майор,— бросил без всякой эмоции находящийся здесь же особист. Просто констатировал факт.
— Ты это, товарищ капитан, брось,— Мартынов обернулся к особотдельцу,— Илья меня в 41-ом прикрывал, от смерти спас, один против десяти фрицев вышел и победил. Я просто уверен, что это какая-то ошибка, что он оказался здесь.
— Да нет никакой ошибки, гражданин капитан. Осужден по статье 139 УК РСФСР, убийство по неосторожности. Должен был быть отправлен в лагерь на год, но я не захотел отсиживаться на нарах, как дезертир какой и попросился на фронт искупить свою вину. Трибунал учёл мои заслуги и отправил сюда.
— Так, ты давай вот сюда садись и рассказывай всё подробно,— Мартынов указал мне на скамью,— Кстати, вот познакомься. Это комиссар эскадрильи Борейко Филипп Авдеевич,— он кивнул на сидящего сбоку стола худощавого мужчину с круглыми очками на лице,— Ну, а капитана госбезопасности Гольца ты уже знаешь. Зовут его Яков Андреевич. Мужик он хоть и строгий и суровый, но справедливый,— особист едва заметно хмыкнул.
Ну я и рассказал всё как было без утайки.
— Подожди, майор,— Голец подсел ближе,— Получается, что, если верить тебе, та баба тебя первая ударила и хотела ударить второй раз, но ты перехватил дубину и она от этого упала и ударилась головой, от чего и померла?
— Получается, что так, гражданин капитан,— я сделал вид, что не заметил его обращения ко мне по моему, теперь уже бывшему, званию,— Только кроме меня этого никто подтвердить не может. Свидетелей то не было. Да я и сам виноват. Надо было в первую очередь в особый отдел идти, но я как эту рожу лоснящуюся и довольную увидел, у меня в голове все предохранители повыбивало. Это же Ленинград. Там иной раз на улице люди на встречу попадаются, истощённые как скелеты, везущие за собой саночки с маленькими свёртками из простыни, в которые завёрнуты их умершие от голода дети. А эта мразь продукты, что мы привозили, воровал и за золото продавал. Да ещё и мне долю осмелился предложить. Вот я и не выдержал. Ну а раз такой несдержанный, то за это и буду отвечать.
Когда говорил про истощённых людей в Ленинграде заметил скептический взгляд комиссара. Подошёл к столу, на котором стояли две кружки с уже остывшим чаем и лежало несколько кусков хлеба. Примерно отломил на глаз 125 грамм и отложил в сторону.
— Вот это суточная норма хлеба для детей и иждивенцев,— положил сверху ещё столько же,— А это суточная норма рабочего. И часто кроме хлеба больше есть нечего. Сейчас, конечно, нормы увеличили, но в городе ещё очень тяжело с продовольствием. А ещё учтите, что в этом хлебе вместе с мукой может быть намешана целлюлоза, обойная мучная пыль, отруби, солод, овёс с шелухой,— я посмотрел на сидящих и заворожённо смотрящих на крохотные кусочки хлеба командиров,— Я же когда эту харю сытую увидел, так просто взбесился. Даже про пистолет не вспомнил, а то бы просто шлёпнул гада прямо на месте.
— Знаешь, майор,— особист внимательно посмотрел мне в глаза,— а я тебя понимаю. Я и сам, наверное, не сдержался бы.