Соль под кожей. Том первый (СИ)

— Какие-то проблемы? — Слегка поворачиваю подбородок в сторону любопытных девиц, но этого хватает, чтобы шалашовки раздумали снимать кино, спрятали телефоны и убрались в глубины бутика.
Юля с удивлением переводит взгляд с меня на жмущуюся за моей спиной Валерию. Нужно отметить, что эта эмоция напрочь стирает с ее лица последние капли интеллекта, но и я здесь не за тем, чтобы проверять ее IQ.
— Мне нужна одежда размера моей помощницы, — говорю сухо, без намека на что либо, что скудоумная Юля могла бы истолковать как шутку. — У тебя час времени. Полный гардероб. Комиссионные свои ты знаешь. А если она, — киваю за спину, намекая на Валерию, — выйдет отсюда с улыбкой, я умножу их на… десять.
За всю неделю, что Валерия просидела в номере, я ни разу не видел ее улыбающейся. Я вообще редко видел ее за пределами кухни и спальни, потому что примерно двадцать часов в сутках она очень крепко спала, а оставшиеся четыре тратила на еду и стандартный набор гигиенических процедур. И все это очень сильно напоминало меня самого в первые дни моей нормальной, свободной жизни. Поэтому, я я дал ей столько времени на перезагрузку, сколько потребуется. И, нудно признать, она справилась быстрее меня.
Сегодня утром, когда я по-традиции завалился к ней с чашкой кофе вместо завтрака, Валерия съела только половину своей лошадиной порции, и первая спросила, что дальше. «Дальше, — сказал я, разглядывая ее совершенно растрепанный вид, — пора вернуть тебе человеческий облик».
Очень сомневаюсь, что увижу Валерию улыбающейся в обозримом будущем, и уж тем более это не под силу бестолковой Юле, но пусть порвет жопу — адекватное наказание за неспособность держать язык за зубами.
Я почти слышу, как в голове Юли запускается кассовый аппарат, подсчитывая число будущей прибыли. И сразу после этого она растекается в самой приветливой улыбке, интересуется, как зовут мою «помощницу» и зовет себе в помощь еще пару девиц.
— Но ведь здесь нет ничего моего размера, — спокойно говорит Валерия, не спеша вручать себя в лапы этому курятнику. Без иронии, без злости, но таким тоном, что вся троица нервно посмеивается и бормочет что-то об «особенных клиентах».
— Все в порядке, — обещаю я, буквально силой впихивая ее девочкам, — я останусь и буду держать руку на пульсе.
За неделю, пока Валерия отсыпалась, я кое-что разузнал о ее истории. То, что не лежало на поверхности и о чем не трубили из каждого утюга. Весь последний месяц имя Александра Гарина не сходило с первых полос, им начинались все выпуски новостей и даже в те редкие моменты, когда я заглядывал в социальные сети — он тоже был там. На него повесили все, что только можно, даже такую нелепость, как обвинения в педофилии и сексуальных домогательствах. Никто даже не пытался скрыть откровенную «заказуху», что в мире больших денег не такая уж и редкость: пока ты на вершине — тебя боготворят и боятся, но стоит упасть — и шакалье с радостью порвет тебя на куски.
Гарин, обвиненный во всех смертных грехах, повесился в камере.
Его жена, мать Валерии, узнав об этом, скоропалительно скончалась от инсульта.
Их имущество арестовали, счета заблокировали, а саму Валерию просто вышвырнули из дому.
Если верить последней новости о полной конфискации имущества, это случилось две недели назад. Тепличная девочка, неприспособленная к жизни простых смертных, лишенная денег и крыши над головой, целых две недели каким-то образом выживала в неестественной среде обитания, и это призрачно намекало на то, что за всеми ее необъятными телесами и жировыми складками все-таки может скрываться стальной стержень. Но его поиски, как и все остальные планы, я отложил на потом.
— Я выгляжу в этом нелепо, — первое, что говорит Валерия, когда ее, как марионетку, выводят из-за ширмы и ставят передо мной.
Она и правда двигается как кукла, у которой заклинило половину суставов, и от каждого прикосновения к себе съеживается, как улитка.
— Может, хватит ее трогать? — позволяю себе на полтона повысить голос, и девицы хором отступают. — Отлично, а теперь оставьте нас наедине.
 
Краем глаза замечаю, что Юля уже успела нацепить на дверь табличку «перерыв». Она прекрасно знает мою больную привычку быть в центре внимания, хотя в последнее время я перестал с ней сражаться. Намного проще быть гвоздем программы, когда у тебя солидный счет в банке.
— Ну и в чем проблема? — Откладываю телефон и разглядываю Валерию с ног до головы.
Она одета в прямые брюки и пуловер, из-под которого выглядывает полумесяц края рубашки. Все в сдержанных тонах, без кричащих логотипов. На мой вкус — то, что нужно, но у Валерии определенно вагон и тележка аргументов, почему хорошая дорогая одежда делает ее «нелепой». На тех фото, что я нашел в сети, она в основном была одета в длинные бесформенные платья или костюмы без признаков силуэта. Иногда выгуливала и короткие платья с объемными юбками — вот уж в чем действительно выглядела смешно. И буквально каждый образ делал ее смешной, хотя некоторые ее наряды были из коллекций дорогих мировых брендов.
— Это одежда для взрослой женщины, — сглатывая напряжение, говорит Валерия, и предпринимает слабую попытку оправить штанину. Зачем — не понятно, потому что каждый предмет гардероба сидит на ней идеально. Ну, насколько вообще может быть «идеально» в ее случае.
— Это одежда для стильной молодой женщины, — мой контраргумент. — Для худой сильной молодой женщины.
Она тут же поджимает губы, но ее отчаяние выдает сморщенный трясущийся подбородок.
— Какой у тебя вес? — На мой взгляд, у нее около тридцати лишних килограмм. Понятия не имею, что заставило двадцатилетнюю девчонку запустить себя до такого состояния, но она должна быть веской.
— Могу я переодеться?
— Попытки игнорировать неудобную правду тебе не помогут, — отбриваю ее попытку слиться.
— Я имею право не отвечать на… — Она сглатывает.
— Какой у тебя вес? — повторяю свой вопрос слово в слово. Обычно, когда я так делаю, людям хватает ума понять, что до третьего раза лучше не доводить.
— Восемьдесят семь, — «спиной» говорит она, и даже под слоями одежды хорошо видно, как напряглось все ее тело, сжалось в комок, как моллюск без раковины. — Доволен? Я в курсе, что жирная свинья.
— Этого я не говорил.
— Но подумал, черт! — Валерия разворачивается на пятках и когда упирается в меня взглядом, по ее полным, покрытым красными пятнами щекам, текут слезы. — Я такая, какая есть! Я просто… некрасивая толстая двадцатилетняя дура, доволен?! У меня проблемы, ясно?! У меня диагноз! У меня что-то сломано в голове, из-за чего я использую свой жирный вид в качестве защиты! И папа сменил мне трех психологов, которые ничего не смогли сделать! Они все только бесконечно говорили, и говорили, и говорили, что у меня тяжелая психологическая травма, но никто не смог ее найти.
Она вдруг останавливается, перестает суетится, потому что натыкается взглядом на Юлю и ее подружек, которые все это время жались в углу и были невольными свидетелями этого душещипательного обнажения души. Одна из них как раз крутила пальцем у виска в тот момент, когда ее «застукал» взгляд Валерии. Я могу вмешаться уже сейчас, но даю шанс моей девочке огрызнуться самой. В конце концов, надо же с чего-то начинать превращение травоядной буренки — в смертельную хищницу.
Но, потоптавшись на месте, Валерия не делает ровным счетом ничего. Только бормочет, что все это ей не нравится и снова скрывается в глубине примерочной.
Ладно, а кто сказал, что будет легко?
— Где ты ее откопал? — посмеивается Юля и подбирается ко мне той самой походкой, которой я уже успел мысленно поставить «неуд». — Слушай, мы правда старались, нашли все, во что она смогла влезть и…
— СлушайтеТЕ, — поправляю я, и достаю волшебный «пластик», от вида которого у Юли загораются глаза. Хоть что-то в ее внешности, что способно меня взбодрить.
Я хватаю ее за руку и без всякого сопротивления утаскиваю в одну из пустых кабинок.