Малютка Эдгар
Анна промокла до нитки. Одежда облепила ее, движения сделались замедленными. Страх никуда не девался и был тут как тут. Она попыталась сосредоточиться на том, что сильнее всего мешало ей в данный момент. Вода и пар. Она ткнула в подсвеченное изнутри пятно на хромированной панели. Вода перестала хлестать и утробно зажурчала в сливе.
Анна уперлась руками в задвинутую дверь. Раздался едва слышный хруст. От левой ладони, накрывшей пробоину, пролегла новая трещина. Анна опустила руку и нащупала ручку. Потребовалось совсем незначительное усилие, чтобы дверь отъехала в сторону. Тело наполовину вывалилось наружу. Стараясь не прикоснуться к нему, Анна ступила на керамогранитные плиты пола.
21. Малютка/Эдгар
«А кем он был дома?»
«Кто?»
«Твой старый друг».
«А-а. Нищим поэтом».
Они шагали сквозь ночь — безымянный здоровяк с Хардом на плече и малыш с тремя именами на двоих. А ночь была та еще. На небе во множестве появились черные точки, которые Малюткин язык не повернулся бы назвать звездами, до такой степени они выглядели извращенной версией привычной ему ночной иллюминации. Эдди мог бы поклясться, что каким-то немыслимым образом они втягивают в себя дневную синеву. Пожирают какой-никакой свет. «Небесные трупоеды». Это уже сострил дядя. Эдгар быстро приспособился к ситуации и теперь вел себя так, словно ничего особенного не случилось. Подумаешь, ворон. По крайней мере, взрослая птица, а не какой-то паршивый птенец…
Малютка едва поспевал за громилой и валился с ног, зато не ощущал холода. Но вскоре напомнил о себе пустой желудок. Поесть и попить — что могло быть проще всего несколько часов назад? Достаточно было заикнуться об этом или самому открыть холодильник… Дядя прервал «блеяние цивилизованного барашка» злорадным замечанием: «Погоди, погоди. Может, нам еще придется убивать за еду. Небось, никогда не думал о таком, а? Я же обещал, скучно не будет».
Скучать действительно не приходилось. Время от времени громила работал — то есть ограждал ворона и мальчишку от многочисленных неприятностей, по большей части смертельных. Со своей работой он справлялся неплохо. Во всяком случае, дядя уже не заставлял Малютку изображать отправление потребностей. В промежутках между нападениями из высосанной дочерна ночи и следующими за ними выстрелами, молниеносными взмахами ножа и манипуляциями с удавкой — в общем, увлекательными штуками, которые громила проделывал, не меняясь в лице, — у Эдди даже появилась возможность задуматься, куда же они идут. Он осведомился у дяди. Тот коротко бросил: «К выходу».
«А разве выход не в другой стороне?» — спросил наивный Эдди, смутно припоминая дорогу к нише под аркой с остатками разбитой статуи.
«Где ты видел, чтобы выход был там же, где вход?» — Дядя обрел прежнюю ироничную снисходительность.
«Да в куче мест», — сказал Малютка и принялся перечислять.
Дядя выслушал, потом сказал: «Ну и как? Хоть раз попал туда, куда нужно?»
Малютка обдумал это, прижавшись к стене, пока громила расправлялся с атаковавшей их вонючкой — раскрыв то самое восьмилепестковое зеркало из полированного металла. Смрадная тень была нарезана на куски тусклыми пересекающимися лучами, затем эти осколки смешались с ее же отражениями и взаимоуничтожились. Зрелище было исполнено какого-то таинственного совершенства, словно ускоренное в миллиарды раз столкновение галактик в миниатюре. Очень скоро рассеялась и убийственная вонь.
Эдди дорого дал бы за то, чтобы научиться так управляться с зеркалом. «Возможно, я тебя научу, — пообещал дядя. — Если, конечно, сделаешь все, как надо».
Уже шагая дальше вслед за громилой с вороном на плече (а вернее сказать, за вороном с громилой в когтях) и вернувшись мысленно к задачке «вход-выход», Малютка решил, что он, пожалуй, все-таки попадал куда нужно — особенно когда возвращался к себе домой, — однако не был уверен, что пространство за дверью его квартиры можно считать другим местом. Например, настолько другим, насколько был другим синий город.
Снова довериться дяде — что ему еще оставалось? Эта зависимость начинала его утомлять. Он хотел бы поскорее вырасти, стать взрослым и сильным, как… Как тот мужчина, лицо которого он однажды увидел отраженным в воде. Стать хозяином самому себе. Мама и папа любили его, но и для них он был кем-то вроде любимой комнатной собачки. Он никогда ничего не решал всерьез; окончательное решение всегда оставалось за ними. Свои условия он диктовал им только по мелочам, да и за этим чувствовалась ничего не стоившая игра.
«Старую рубаху надевал?» — спросил вдруг дядя, как будто без всякой связи с предыдущим.
«Нет». Все, что Эдди носил, было чистым, почти новым и не успевало изнашиваться. Но, возможно, ту одежду, что на нем сейчас, ожидала другая участь.
«Если бы носил, то знал бы, что ткань протирается неравномерно. А вообще, чем старше, тем больше прорех. Латай не латай — все равно расползается. Вот так и долбаный мир».
Эдди уловил смысл: они шли туда, где «долбаный мир» протерся до дыр. Получился почти стишок. Правда расползающаяся от ветхости ткань ни с чем хорошим не ассоциировалась. Только с нищетой, бездомностью и потерями.
Дядя добавил от себя к этому списку еще каких-то «старых подстилок» и захихикал, будто обрадовался запоздалому пониманию:
«Вот именно, малыш. Дома ты уже лишился. Деньгами, насколько помню, ты подтерся. А мамочка с папочкой когда-нибудь умрут».
* * *Дядя столкнул его в пропасть. Эдди падал без надежды уцелеть, даже без надежды разбиться. «Когда-нибудь умрут» на самом деле означало: «Может быть, уже умерли, откуда тебе знать?». Это падение было не из тех, что придают телу невесомость и во сне превращаются в полет. Он чувствовал себя потерянным навсегда и узнал, что всякий человек, лишившийся родителей, по-лютому одинок.
Дядя, похоже, считал своим долгом избавлять его от иллюзий. Может, рассчитывал, что от этого он быстрее вырастет? И Малютка сказал себе: у меня просто нет других вариантов.
Больше на них не нападали. Они приближались к городской окраине. Аборигенов здесь было совсем мало, а живых и того меньше. Потом их не стало совсем. Эдди впервые увидел мертвецов, не задрапированных стайками трупоедов, — они просто лежали, демонстрируя разные стадии разложения, подкожную наготу, бесстыдную откровенность внутренностей, и наполняли воздух миазмами гниения, покорные и равнодушные к своей дальнейшей судьбе. Судя по всему, это означало, что прелести безотходного круговорота жизни и смерти остались позади.
А что же было впереди? В том-то и дело, что невозможно понять. Своим краем город сползал во что-то трудноописуемое. Богатое Малюткино воображение подсовывало ему сравнения, почерпнутые из увиденного в более спокойные для него времена. Горизонт не был «линией», он отчетливо напоминал спутанный клубок колючей проволоки — лучше не соваться, порвет на куски. Небо — лопнувший мыльный пузырь, разлетающееся стекло, змеиное кубло. Ближайшие к искореженному горизонту синие воронки судорожно блевали. Доносившийся с той стороны неясный шум напоминал гул целого легиона рассерженных пчел.
«Слишком много видеоигр, детка, — заметил дядя. — Слишком много кино. Выбрось их своей башки это дерьмо. Забудь, что видел когда-то, и увидишь все как есть».
Эдди честно пытался, однако по-прежнему видел только какой-то застывший взрыв-раскол-разбрызг, подернутый вдобавок тошнотворной рябью. Похоже, проблемы с правильным взглядом на «дыру» возникли не у него одного. Он даже не сразу заметил, что остановился, а в двух метрах справа громила тоже застыл как вкопанный. Затем сделал пол-оборота на месте и после этого замер надолго. Что-то с ним было не так. Что-то не слишком заметное, но внушавшее острое, почти паническое беспокойство, будто скрытое безумие.
Вдруг Малютка понял: в глазах громилы не было зрачков. И уже не казались чем-то существенным безвольно повисшие руки и расплывающееся на штанах пятно мочи. Обделавшийся «телохранитель» не перестал внушать ему страх. Как раз наоборот. Ведь раньше в громиле было хоть что-то человеческое. «Ага, ты ему тоже нравился», — не удержался дядя от сарказма.