Кризис доверия (СИ)

— Ки?! — уменьшенное имя само прыгнуло на язык.
— Покусаю! — донеслось из-за двери. — Ксашу не трону, а тебя покусаю непременно, Ки-И-рилл!
Кир фыркнул и с облегчением перевел дух. Угрожает? Скорее уж шутит. А раз шутит, значит, жив.
— Где эта паскуда?
— Крыша, — меланхолично отозвался фанг. — Погоди минуточку!
Кир умолк. Когда же, досчитав до шестидесяти он собрался снова осведомиться о положении дел, Ки-И-ас сообщил:
— Взяли. Можешь выходить.
  
Глава 32
 
— Тварь! Ментяра! Больной ублюдок! Да как ты посмел травить меня вампиром?!
— Фангом, — машинально поправил Кир, устало и немного снисходительно глядя на истерику Паши.
— Никакой разницы!
Разница, разумеется, имелась, и Паша ее прекрасно знал, но сейчас ему было не до этого. Он стоял возле подъезда, запрокинув голову, будто что-то высматривая в небе, и самозабвенно орал, выплескивая в окружающее пространство эмоции, неудовлетворенность жизнью и миром вообще. И хорошо, что делал именно так. Вот заткнись Паша, замкнись в себе, стоило о нем беспокоиться. С ором же выходил страх, который при неверных концентрациях в организме вполне способен и убить, неважно посредством ли сердечного приступа или депрессии. Одно то, что Паша обмочил штаны и даже не заметил этого, говорило о многом.
Кир иногда вставлял между его монологами реплику-другую. Ки-И-ас занимался мотоциклом, время от времени морщась, когда Паша переходил на фальцет.
— Нелюдь! Да ты хуже этих зверей! И вообще… — Паша закашлялся.
— Вообще-то, действительно хуже, — заметил Кир. — В отличие от этих… «зверей» кодексов чести не имею и вру просто всем и каждому. Что дальше?
— Дальше?.. — прохрипел Паша. — А то, что не только в Содоме и Гоморре были противоестественники. Но только там гомо и прочие богопротивные связи не просто начали полагать правильными, а защищать на законодательном уровне!
— Гомосятина-то здесь к чему, бестолочь? — спросил Кир и зевнул. — Еще и какого-то бога приплел. Последние мозги проссал?
— А то, что наши сношения с нелюдью — еще более противоестественны! И, как господь покарал евреев, так он покарает и этот проклятый город!
Паша явно повторял с чужих слов, но столь самозабвенно, с таким фанатизмом… интересно было посмотреть и полезно понять с кем они вскорости столкнутся. Человеческое стадо не переубедить, у него одинаковая слепая вера в невидящих глазах и железобетонная уверенность в индульгенции на вседозволенность. Его придется останавливать, причем жестко: показательными примерами доказывая слабость.
После принятия закона о защите чувств верующих религией стало модно и просто прикрывать любую дрянь, в том числе и нацистского толка, но все же от Паши подобного ожидать не приходилось. Уж кто казался в этом плане умнее прочих, так он. И то, что именно сейчас — когда за него говорил страх, а не разум — из Паши полилась гнилостная проповедь о назревающем Апокалипсисе, наводило на нехорошие мысли. А увиденное по телевизору только подтверждало: за нацистов взялся кто-то очень хорошо умеющий убеждать. Его главная цель: подменить идеологию нацистов своей, а заодно сколотить армию последователей.
Паша противостоял напору благодаря стойкому отвращению к требованию класть свою жизнь на алтарь борьбы. Воспитание и влияние Седых-старшего взрастило в нем чувство собственной исключительности и болезненное нежелание быть таким, как все. А ресурсов для поддержания имиджа крутого пацана не хватило ни материальных, ни внутренних. Паша был идеальным ведомым, в которого с детства вбивали идею о том, что если он не лидер, то чмо голимое (папаша точно в выражениях не стеснялся, вколачивая в отпрыска свои представления о мироустройстве и месте в нем представителя «высшей касты»). В таких обстоятельствах Паше только и осталось стать местным недофюрером, благо, для управления малолетним тупьем, идущим в нацисты, многого ума и опыта не требовалось. Однако, если даже его проняло…
— Потому что по городу ходят такие, как ты. Прочие же, якобы безвинные, расплатятся за безразличие! — словоизлияние не мешало думать, тем более, из него не вышло бы выжать ничего полезного.
 
«Бедные Ри-Архи, — посочувствовал Кир. — Скоро им неоднократно выслушивать этот поток сознания».
— Не лез бы ты в религию, — посоветовал Кир, — сгоришь.
— И ты угрожаешь мне адом!
— Чур меня. Просто для игры на этом поле у тебя ни мозгов, ни образования, ни личного опыта не хватит: нагородишь чуши, сам же в нее уверуешь и убьешься. Ты б пошел работать, а? Дурь сама выветрилась бы; перестань беситься с жиру, пока не поздно.
— Предлагаешь стать быдлом?! Ну нет! — Паша попытался взять высокую ноту, сорвался и теперь уже окончательно потерял голос, просипев: — Рядом с тобой — нелюдь и тварь! Его можно: убивать, грабить, унижать!
— Видишь ли, Паша, расчеловечивающий кого-либо, себя расчеловечивает прежде любого другого. Потому нацисты для меня людьми уже не являются.
— Та… по…сол ты… — просипел Паша и поковылял к подъезду.
— Дурак, — припечатал Кир.
— Зачем ты его отпускаешь? — Ки-И-ас оставил в покое мотоцикл, сел рядом на бордюр, обняв колени.
— Его жизни больше ничего не угрожает. Если кто наблюдал эту истерику, то точно растерял уверенность, будто именно Паша виновен в облаве, да и его дружки скоро прибегут обратно.
— Почему?
— А чего мы сможем им предъявить? Участие в несанкционированных митингах? Вот с заводилами я побеседовал бы. А еще лучше привлечь ваших Ри-Архов, это возможно?
Ки-И-ас задумался, затем медленно кивнул:
— Если признаются в связях со стайрами.
— Думаю, заводилы признаются непременно.
— Почему? Только не говори…
— Нет. Выбивать признания никто не станет, просто они фанатики, а значит, уверены в своей правоте. Более того, убеждены в безнаказанности и в правильности поступков. Уверен, скоро у Ри-Архов будет много работы.
Дверь подъезда ударила с грохотом, прокатившимся эхом по этажам и двору. Отозвались сигнализациями несколько машин; принялся захлебываться истошным визгливым лаем пудель на балконе.
— Я считаю, неправильным оставлять за спиной такую злобу. Ты ведь полицейский, Ки-И-рилл. Можно взять его за оскорбления…
— Ты быстро учишься плохому.
— Да? — Ки-И-ас приподнял бровь. — А ты зачем-то жалеешь того, кто не достоин жалости и полагает себя униженным. Уверен, будто хочешь его окончательного падения? Он непременно ударит в спину раньше или чуть позднее.
Кир пожал плечами.
— Я вижу это также отчетливо, как тебя! — воскликнул Ки-И-ас.
— Он трус, — перебил его Кир.
— Именно такие и бьют исподтишка!
— Пусть попробует, — сказал Кир и предложил: — Поехали в отдел?
— У тебя выходной, — напомнил фанг.
— У меня ненормированный рабочий день. А ты не учись у людей плохому! Еще скажи, что и у тебя выходной.
— У меня? — удивился Ки-И-ас. — Нет. Зачем мне выходной?
— Ну вот и я примерно того же мнения. Ходу!
* * *
— ЧиСД… — Кир кинул на столешницу с десяток фотографий. — Этих хотя бы не жалко.
Его недавних похитителей проткнул штырь: сразу двоих в районе солнечных сплетений. Кир желал им умереть сразу. Уж точно до того, как стрелок вскрыл первого, а со второго снял кожу. Фотограф снял трупы во многих ракурсах. Ясно, что для дела. Однако у Кира возникло ощущение тонкой извращенности. Подобной славились некоторые художники, признанные определенным кругом ценителей. Один такой приковал себя за половой орган к зданию мэрии, а до того писал картины примерно такого же содержания с людьми без кожи в главных ролях. Стрелок обладал похожими вкусами.
Насколько Кир знал, господин Мазкевич попал в дурку, где отсидел полгода, а после сбежал в Австралию к почитателю. Теперь, вероятно, один извращенец пишет картину за картиной, а второй восхищается: и мазней, и художником. Идеальная пара, если подумать. Только факт его отсутствия в России и исключал Мазкевича из числа подозреваемых. Впрочем, и так с подозреваемыми было негусто от слова «совсем».