Из глубин
В третьем круге споткнулись оба. Явно находящийся на пределе Этьен позабыл, что первый из Золотых договоров подписали не Агария и Алат, а Уэрта. Как ни странно, это его словно бы успокоило, и на следующий вопрос он ответил правильно и быстро, а вот Анри запутался в начале Двадцатилетней войны, если, конечно, запутался, а не умышленно сравнял счет, чтобы таки дорваться до шпаги. Дюваль еще раз дернул повязку и велел мне усложнить вопросы. Мне оставалось лишь подчиниться, и я предложил им различить монологи из Софимета и Иссерциала. Оба доблестно справились и с этим, заставив задуматься над тем, сколько труда пришлось затратить их несчастным учителям, чтобы вбить такую премудрость в подобные головы. Вспомнив уроки Сэц-Георга, я чуть было не предложил им опознать строки раннего и позднего Лахузы, но решил, что продолжать этот фарс уже бессмысленно, и обратился к Дидериху.
Когда счет стал одиннадцать – одиннадцать, то и дело глядевший на часы Дюваль стукнул ладонью по столу и объявил, что испытуемые должны ответить еще на один, последний вопрос, а в случае ничьей за дело возьмется Кваретти со своими звездами и формулами. Меня это более чем устраивало, оставалось только исключить любую случайность, и я пустил в ход свое ночное творение, предложив по зачитываемому монологу опознать произведение. Поскольку это было просто невозможно, оба унара должны были остаться без очков и отправиться решать задачки.
Отвечавший первым Этьен признал, что, к его великому сожалению, с данным монологом – к слову сказать, прозвучавшим просто прекрасно – незнаком. Я подавил неуместную улыбку и принялся подбирать слова, чтобы, никого не задев, раскрыть секрет монолога, после чего мне оставалось лишь поблагодарить унаров за проявленное прилежание и пожелать им успеха в следующем испытании. Все казалось настолько очевидным, что я не сразу понял ответ Дорака. А этот мерзавец преспокойно и чуть ли не с улыбкой объявил, что прозвучал отрывок из юношеской и поэтому не столь известной драмы Иссерциала, которую лично он знает под названием «Война эпиархов». Признаться, от подобной наглости я потерял дар речи. Зато его обрел аспид, многословно и с церковным завыванием принявшийся поздравлять победителя. Дюваль молчал, молчал и опустивший голову Этьен. Я еще мог вмешаться, все разъяснить и тем самым нажить смертельного врага. Поймать на лжи племенника Сильвестра означало в скором времени угодить в жернова, а я – даже не хотел, нет, я должен был довести до конца свое дело. Первое место в Лаик не стоило той жертвы, которую мне пришлось бы принести, к тому же полученные обманом награды рано или поздно мстят своим обладателям. Начавший свой путь с прямой и беззастенчивой лжи закончит его скверно, даже если сам этого не поймет.
Дюваль опустил на стол ладонь и громко произнес:
– Я завершаю составление списка фабианцев. Первым становится унар Анри, вторым – унар Этьен. Я сказал. Вы услышали.
V
Талиг. Оллария
3-й день месяца Весенних Волн 391 года круга Скал
Сегодня я удостоился немыслимой чести – любовался, как люди, которых велено называть «лучшими», делили сыновей, братьев, внуков и племянников друг друга. Глупейшая церемония, которая обходится казне в немалую сумму, однако не мне считать деньги его величества Фердинанда Оллара Бездарного.
Все менторы получают пропуска на площадь Святого Фабиана, но присутствовать там привилегия, а не обязанность. Шлих, к моему немалому удовольствию, еще вчера умчался к своему обожаемому семейству, а Кваретти отговорился возрастом и больными суставами. Я бы тоже предпочел уклониться от созерцания разодетых ничтожеств, но ученому и литератору приходится изучать жизнь во всех ее проявлениях. И я поехал. Разумеется, удовольствия мне это не принесло. Неприятности начались уже в тряской лаикской карете, где моими попутчиками оказались неизбежный Арамона с его собутыльником-аспидом, Робсон и рисовальщик. Компания была верноподданно озабочена самочувствием молодой королевы, по сведениям Арамоны, страдавшей не то малокровием, не то чем-то подобным. Откуда пучеглазый фехтовальщик узнал сию государственную тайну, я прослушал, но с ним никто не спорил, так что какие-то доводы он, по-видимому, привел. Аспид полагал, что королеве поможет хранящий династию Создатель, ему вторил Робсон, объяснявший, что, согласно его науке, все пройдет хорошо, если только не случится чего-то плохого, а рисовальщик то и дело вставлял, что королева прекрасна, утонченна, добра и разбирается в искусствах. Я припомнил, что Капотта упоминал что-то в этом роде, но вплетать свой голос в этот концерт счел излишним, удовлетворившись ролью слушателя.
К счастью, все в этой жизни имеет свой конец, и наша карета остановилась у переносных решеток, окруживших площадь Святого Фабиана, посредине которой торчит некая архитектурная причуда, именуемая Фабиановым столпом. Расфуфыренные гвардейцы проверили наши пропуска и кивком указали нам на переполненную правую галерею. Разумеется, ведь центральную занимали Лучшие Люди.
Арамона хрюкнул «держитесь за мной» и принялся работать локтями. Благодаря этому обстоятельству нам удалось занять места, с которых было видно и шеренгу унаров, и увитую гирляндами королевскую галерею. Расстояние не позволяло рассмотреть лиц, хотя мне было бы любопытно в подробностях рассмотреть всесильного временщика и королевскую чету. Унары стояли ближе, но распознать их сверху мешали шляпы, превратившие головастиков в грибы. Зато с галереи открывался отличный вид на оседлавшего белую лошадь Дюваля, похожего на памятник самому себе.
Трубили трубы, били барабаны, гвардейцы совершали заученные и бессмысленные, как все это действо, движения, и вдруг все замерло и стихло. Через площадь медленно и важно прошествовал осанистый генерал, и я догадался, что это церемониймейстер. Он махнул платком, барабаны зарокотали вновь и к ним прибавился писк флейты. Вперед выступили двое надутых чиновников со свитками, один собирался читать, другой, вставший у переносной конторки, записывать. Еще одна хорошая мина при плохой игре, ведь все давным-давно решено.
Ликтор зачитывал список унаров, начав с того, кого сделали лучшим, хотя, по справедливости, наследник Дораков, если ставить вперед шпагу, шел пятым, а если голову, то четвертым. Тем не менее он стал первым. Если где-то и искать справедливость, то уж точно не в Лаик и не в Талиге. Оповестив мир о достижениях тридцати одного доблестного дворянина, чтец сообщил, что еще трое благородных потомков по не опорочивших их честь причинам не прошли всех положенных испытаний, и доблестный капитан Дюваль не может за них ручаться, однако если кто-то из тех, на чьих плечах держится королевство, сочтет возможным взять их в оруженосцы, его величество изъявляет на сие свое согласие…
Фраза сия своей длиной и своим «изяществом» привела меня в такое восхищение, что я пропустил появление командора Бергмарк, оптом взявшего всех горцев, как прошедших испытания, так и отказавшегося от судьбоносной драки Германа. Последний, к слову сказать, оказался отнюдь не родичем маркграфа, как я было подумал, когда он проявил свою пусть и дикую, но строптивость. Это вызывало определенное уважение, особенно на фоне талигойских Лучших Людей, под фанфары разбиравших готовых стать жабами головастиков.
Виконта Дарзье, наследника графов Дорак, заполучил комендант Олларии граф Флашблау-цур-Мевен. Этьен, оказавшийся виконтом, внуком и наследником графа Шантэри, как и намеревался, отправился домой, а не внесенный в список Винченцо – на войну вместе с каким-то генералом Хейлом, который счел возможным обзавестись оруженосцем без ручательств Дюваля. Дальше я не слушал, запоминая для будущей книги всякие мелочи вроде пунцовых гвоздик на галерее и ядовито-алых перевязей и плащей, которыми мы были обязаны новой королеве. Хороший вкус требовал женить короля на ком-нибудь вроде девицы Придд или Колиньяр, но вкуса у кардинала было не больше, чем совести, к тому же Дораки тоже щеголяли в алом, и засилье этого цвета временщику не могло не льстить. Я так засмотрелся на маковое великолепие, что напрочь забыл о жертве нарианского листа. Мою память освежил смаковавший каждое избрание Арамона. Оказалось, унар Филипп на церемонии не присутствовал, предпочтя заболеть еще раз, правда, вновь обретенный недуг выглядел куда пристойней предыдущего. Служить с внезапно прорезавшейся сердечной слабостью благородный дворянин, разумеется, не в силах, то ли дело какой-нибудь бедняк, готовый хвататься за любое дело, лишь бы не умереть от голода.