Специальный корреспондент (СИ)
— Из Наталя, на пароходе "Магнолия" приплыл. Говорю же — дела в консульстве.
— Имперец, да еще и из Наталя! У тебя нет племянника в Протекторате? Получилась бы сплошная радость и благоденствие! — усмехнулся пижон, — Ладно. Имперцы нам не враги, а гемайны — и подавно. Если не хочешь схлопотать случайную пулю — сорви ну... Ну хоть в этом палисаднике розу и повесь ее на видное место. Каждый честный риолец и каждый друг Сан-Риоля нынче носит этот знак. А предатели и негодяи используют вот эту тряпку!
Он наступил на флаг Федерации и демонстративно вытер о него ноги.
— Разбирайте оружие, друзья! Оно нам пригодиться! В городе еще много подонков, подобных этим! Мы прикончим всех, придем в каждый дом, где подняли флаг федерации!
Мне тут же стало мерзко. "Придем в каждый дом..." У нас среди имперских добровольцев были такие же энтузиасты. "Вырезать до седьмого колена", "круговая порука", "выжечь крапивное семя" — отвратительно. Оскомина на зубах. Преторианцы пресекали такие инциденты на корню, руководствуясь прямым приказом Регента. Мы судили лоялистов, руководствуясь уголовным законодательством, и самая суровая кара, которая могла постигнуть семьи непримиримых — это поселение на севере, в том случае, если, например, жена во всем поддерживала своего мужа и была соучастницей преступлений против подданных Империи, но на ее попечении находились малолетние дети. Или — если она сама изъявляла желание переехать следом за мужем-ссыльным, например.
Я шагал прочь, и мимо меня пробегали еще группы бойцов, обозначавших себя розами, что-то выкрикивая и куда-то торопясь. Горели два или три дома, какие-то злодейского вида типы выбрасывали из окон вещи, на брусчатке лежал труп седого мужчины, под которым разливалась лужа крови. У меня было чувство, будто я переживаю самое худшее и самое долгое в мире дежавю, только в тропических декорациях. Я всё это уже видел, и снова ничего не мог поделать, ничего не мог изменить...
Или мог?
* * *Имперское посольство напоминало осажденную крепость. Мощный кирпичный забор был увит колючей "егозой", ворота перекрыты стальными ежами из сваренных между собой рельсов. На крыше в укреплении из мешков с песком восседал настоящий преторианец с биноклем у глаз.
— Здравия желаю! — крикнул я.
Служивого аж подкинуло — он не ожидал услышать родную речь.
— О, гости! Из наших никак?
— Из ваших, из ваших! Открывайте, а то тут, того и глядишь, подстрелят ни за хвост собачий...
— Кузьма! — заорал преторианец, — Кузьма-а-а, открывай, земляк пришел!
Загрохотали запоры и калитка отворилась. Я шагнул внутрь, и у меня зарябило в глазах от таких родных усатых имперских рож.
— Ну, здорово, мужики!
— И вам не хворать... Документы покажите? — оберфельдфебель, судя по нашивкам, не потерял бдительности.
— Конечно, конечно, — полез во внутренний карман.
— Да свой он! Хаки! Офицер! Ну, поручик! Вспоминай — поезд, станция, батарея синих на опушке... И атака — психическая, в полный рост. Ух-х-х, было дело, до сих пор коленки трясутся! — оживленно заговорил тот, которого назвали Кузьмой — плечистый молодец, вряд ли старше меня.
Я вспомнил — и у меня в коленках тоже потяжелело.
— Там еще песня была... — я почесал переносицу.
— Верно... Но — песня не для этого места и времени. Особая песня. Пойдем уже, мы картошечку в мундире отварили, да с лучком зеленым, да со шпротами в масле м-м-м-м...
Мой рот наполнился слюной, но на провокацию преторианца я не поддался.
— Сначала — к консулу, потом — картошечка. И с меня — гостинцы, мужики. Знаете, как я рад вас видеть, а?
Даже и сам не представлял, что соскучился по соотечественникам. Конечно, я общался с Феликсом в Зурбагане, но — это другое. Душа уже грустила по нашим посконным угрюмым рожам, для которых улыбка — есть проявление радости и веселья, а не вежливости и доброго расположения. По простой и практичной имперской одежке, незамысловатой и такой вкусной еде, по фуражкам и сапогам... И по родной речи, конечно.
— Ну, к консулу так к консулу. Федоры-ы-ыч, визитера примешь?
— А кто там? — раздался молодой голос.
— Земляк! Офицер! Вроде как ИГО даже.
— ИГО? Иго-го! То есть — ого-го! Его-го то мы и ждали!
Преторианцы заржали. У них тут была какая-то своя, особенная атмосфера. Но этот Федорович мне уже определенно нравился.
От интерьера здания консульства веяло домом. Ковер и картина с медведями на стене, блестящий самовар, фарфоровая чашка с отбитым кусочком и трехлитровая банка с солеными огурцами на столе. И весь какой-то всклокоченный, с нечесаной шевелюрой и расстегнутой до пояса сорочкой худощавый молодой человек в пенсне.
— Эм-м-м, позвольте представиться — Иван Федорович Растропович, здешний консул... А вы, собственно...
Я представился и ответил на рукопожатие, Растропович с видимым облегчением рухнул на диван, достал сигару, откусил кончик и завертел головой в поисках огня. Наконец он нашел бензиновую зажигалку, раскурил и, выпустив целый сноп дыма, заговорил:
— Значит, три дня назад зуавы вошли в город — как на параде. Ну, фески, шаровары, вувузелы...
— Вувузелы?
— Вувузелы, да. Не перебивайте. В общем, целая рота — полторы или две сотни вооруженных до зубов головорезов. Сначала они бесчинствовали на наших дорогах и на Руанте — досматривали всех торговцев, кроме гемайнов — те могли и выстрелить в ответ...
— А я слышал — гемайнам хуже всех приходилось...
— Приходилось — и уходилось. Двух избили, потом из Наталя начали караваны ходить, по двадцать-тридцать человек охраны. Это было бы настоящее сражение... Так о чем это я? Они прибыли под самую ратушу и заявили, что являются гарнизоном города Сан-Риоль, и теперь этот самый город должен предоставить им место постоянной дислокации, довольствие и денежное содержание. А они будут мужественно тут всех охранять. И всё это происходит на том самом основании, что Сан-Риольская делегация участвовала в Континентальном Конгрессе и теперь должна подчиняться его требованиям в соответствии с демократическим принципом большинства. Ну, а пока — зуавы собираются провести церемонию спуска флага города и поднятия штандарта Федерации — как и в любом другом населенном пункте от побережья и до двадцатой параллели, и через два часа все порядочные люди должны быть на площади, чтобы на всё это с восторгом любоваться. Каково, а? Мэр Сан-Риоля, наш доблестный Конрад Гринвальдус, тут же заявил, что скорее наденет шляпу, отрастит бороду, обмотается с ног до головы патронташами и ускачет на мустанге в вельд, чем позволит поднять над ратушей ультрамариновый флаг с золотым солнцем. И тут же послал за всеми депутатами городского совета, чтобы немедля решить, что делать дальше...
— И что, много в Сан-Риоле оказалось сторонников Федерации?
— Так не меньше четверти, а то и трети мужского населения. Тут же и деловые связи, и родственные, и политические предпочтения, и фигура Артура Грэя... Увидев в зуавах силу, которая сможет переломить ситуацию и одолеть "сепаратистов", они вывалили на площадь и приветствовали зурбаганцев как родных братьев. А те раздавали флажки с солнышком и поздравляли всех с таким знаменательным днем, и рекомендовали держать оружие под рукой.
— Провокация, как есть провокация! — не выдержал я.
— В общем, один сержант-зуав полез на часовую башню менять флаг, солдаты Федерации выстроились внизу... Равнение на знамя, вувузелы ревут...
— Вувузелы?
— Дались вам эти вувузелы! Ну да, обстановка напряженная, и сержант этот уже потянул местное знамя с розой вниз... А мэр Гринвальдус — он ведь полез за ним! И на виду всей толпы, у них там прямо на крыше завязалась настоящая потасовка! Сержант был здоровяком, мэр — пожиже, но дрались они будь здоров, и... — он вспомнил о сигаре и затянулся.
— И — что? — это действительно было захватывающе.
— И — оба сверзились на брусчатку, прямо сверху, разбились насмерть! Что тут началось — настоящий ад! Одни считали героем и мучеником Гринвальдуса — знамя-то с розой до сих пор на ратуше! А другие — называли его сумасбродом и фанатиком, а зуава — настоящим патриотом. Всю ночь город не спал, обсуждали, судили-рядили... Потом началась стрельба и весь этот бардак... Сейчас в ратуше сторонники независимости раздают оружие, а зуавы отступили к судостроительной верфи — наверное, ждут подмоги с моря.