Дорога к людям

Вот как отвечает нам Светлов! 
 
Я убеждаю всех без всякой меры, 
 
Что чувства наши — не пенсионеры, 
 
Они со мной — солдатами в строю... 
 
 
Поэзия Светлова — непрестанное сражение против прекраснодушия, дурной сентиментальности, декламационности, ложного пафоса, напыщенности, избытка серьезности там, где уместна скорее ирония. 
Знаменитая Лайка, путешествовавшая в космос на одном из первых малых воздушных кораблей. 
 
Летит собачка по вселенной, 
 
Хозяин на земле живет. 
 
Совсем простой, обыкновенной 
 
Она отправилась в полет. 
 
 
 
Пред ней созвездья запестрели, 
 
Галактика — ее семья... 
 
Она летит с научной целью — 
 
Собачка милая моя. 
 
 
 
Миров широкие объятья 
 
Пред ней распахнуты вдали... 
 
Ей, дорогой, готов отдать я 
 
Всю колбасу со всей земли. 
 
 
Вот как! Геройство. Вселенная и — колбаса... Но строки эти во сто раз дороже пышных славословий. Снижая пафос подвига Лайки, поэт даже слово «вселенная» пишет не с заглавной буквы, — пафос доблестной маленькой собачки, ее невольной доблести, говорит сам за себя. 
Ирония? Она всегда с Михаилом. 
 
Как узнать мне безумно хочется 
 
Имя-отчество одиночества! 
 
Беспризорность, судьба несчастная — 
 
Дело личное, дело частное. 
 
 
 
...Вот и я за своим столом 
 
Бьюсь к бессмертию напролом 
 
С человечеством разлучась — 
 
Очень поздно: четвертый час. 
 
 
 
Ходит ночью любовь по свету. 
 
Что же ты не пришла к поэту? 
 
Что упрямо со дня рождения 
 
Ищешь только уединенья? 
 
 
 
Стань общительной, говорливой, 
 
Стань на старости лет счастливой. 
 
 
Любовь... И к ней поэт обращается не с высокими словами, просто желает ей быть говорливой. 
Превосходный поэт, также писавший отнюдь не высокопарно, Борис Пастернак все же так писал о любви: 
 
Недотрога, тихоня в быту. 
 
Ты сейчас вся огонь, вся горенье. 
 
Дай запру я твою красоту 
 
В темном гареме стихотворенья. 
 
 
Красота, запертая в стихотворенье, — это очень близко Светлову и далеко от того же, скажем, Бальмонта или Надсона. Сложная простота, не по форме стиха сложная, а по выражению чувств, — вот без чего не мыслил Светлов стихосложения, поэзию чувств и размышлений, а не пустую версификацию. 
...Близко сошелся я с Михаилом Аркадьевичем в Москве в годы войны, в один из тех редких дней, когда нас, военных корреспондентов, отпускали в Москву для разговора с редакторами или еще по каким-то делам. Как и всю жизнь, он выглядел и тогда комсомольцем, хотя и тридцативосьмилетним. Равнодушный к своей внешности, одежде, ходил обычно и в «общество» в поношенном костюме, вечно засыпанном табаком и пеплом, галстуков, хоть и носил их, не любил и вообще напоминал тех, кого раньше называли старыми студентами, то есть проводивших полжизни в стенах университета, переходя, окончив один факультет, на другой, с иными науками и профессорами. Светлов верен был одному университету — жизни и поэзии. 
 
Он постоянно тянулся к людям, чаще всего наведываясь в клуб писателей. Именитых бардов литературы не чуждался, но предпочитал общаться с молодежью. Она была близка ему — сыну днепропетровского ремесленника, окончившему лишь высшее начальное училище, служившему разнорабочим на товарной станции, рабфаковцу 1923 года, напечатавшему первое свое стихотворение в ноябре 1917 года в газете «Голос солдата». Было Михаилу тогда четырнадцать лет! С той поры тема гражданской войны не покидает его. Вначале Светлов идет к ней как бы со стороны: 
 
...Громкий колокол с гулом труб 
 
Начинают «святое» дело:
 
Жанна д’Арк отдает костру 
 
Молодое тугое тело. 
 
 
 
Палача не охватит дрожь 
 
(Кровь людей не меняет цвета), —
 
Гильотины веселый нож 
 
Ищет шею Антуанетты. 
 
 
Но затем говорит о России: 
 
Наши девушки, ремешком 
 
Подпоясывая шинели, 
 
С песней падали под ножом, 
 
На высоких кострах горели. 
 
 
Светлов есть Светлов. Тему трагическую он приземляет: гильотины веселый нож. Но именно это слово углубляет драматизм темы. 
Был Михаил необычайно остроумным человеком и очень любил шутку. 
Как-то встречал я Новый год в клубе писателей. Три часа ночи. Все перебывали друг у друга за столиками. Несколько раз я чокался со Светловым. В очередной раз он проходил мимо, я остановил его: 
— Повторим? У меня теперь не водка. Чача! 
— Ну, что ж. В честь грузинки Радам! Только знаешь что, старик? Что такое ерш или медведь? Нет, это не то, что ты думаешь. Путать, пить разные напитки и пьянеть от этого быстрее? Ничего подобного. Это значит — пить с разными людьми! Погоди, не обижайся. 
— Я и не думал обижаться. 
— Не обижайся, ты для меня не «разный». Будь здоров, Женя, не кашляй. 
К друзьям он относился по-отцовски бережливо и нежно. 
 
...И если не в силах 
 
Отбросить невроз, 
 
Герой заскучает порою — 
 
Сам лучше лягу под паровоз, 
 
Чем брошу на рельсы героя. 
 
 
И друзья отвечали ему тем же. Вот он воображает — он умер. 
 
Прохожий застынет 
 
И спросит тепло: 
 
— Кто это умер, приятель? —
 
Герои ответят: 
 
— Умер Светлов!
 
Он был настоящий писатель! 
 
 
Написано в 1927 году. Михаил тогда и думать не думал о смерти. Оптимист. Втайне цену своему дарованию знал, но никогда не бравировал им. Пожалуй, последняя строка стихотворения — редчайшая по откровенности, да и то настоящим писателем, по Светлову, признал его прохожий за то, что поэт решил: сам лучше лягу под паровоз, чем брошу на рельсы героя. 
Однажды я приехал с фронта в Москву, Михаил Аркадьевич оказался временно там же. Вместе с моей будущей женой обедал я по каким-то загадочным талонам в ЦДРИ. Вошел Светлов, сузил глаза, расплылся в улыбке, исчез в ней, а возникнув снова, стал серьезным и сказал: