Дикая сердцем

Научиться водить самолет?
Охотиться и готовить дичь?
Воспитывать его детей?
Нет уж, спасибо.
Мне этого не надо.
Ни капли.
Может быть, я вообще никогда не смогу убедить его в том, что я пытаюсь. Может быть, это и будет его оправданием, когда все развалится и он откажется покидать Аляску. Это словно мелкий шрифт внизу договора о наших отношениях, который я каким-то образом умудрилась пропустить, когда подписывала его.
Мы уже почти доходим до джипа, когда Джона резко останавливается.
– Значит, в тот день, когда мы с Мари разговаривали в ангаре… Ты слышала все?
Я вижу это в его глазах – он проигрывает разговор в голове, пытаясь вспомнить сказанное. Что он помнит о нем?
А что помню я? Я помню все – каждое слово.
Не доверяя своему голосу, я встречаю его взгляд и киваю.
 Да, я знаю о кольце – я даже видела его.
 Я знаю, что ты собирался сделать мне предложение в тот день в домике в лесу.
 Я знаю, что с тех пор прошло уже шесть недель, а ты так и не сделал его.
С губ Джоны срывается ругательство.
– Я не знаю, что тебе сказать, кроме… – Он смотрит на деревья, погрузившись в раздумье. – Мне кажется, мы еще не готовы к этому.
– Да, согласна.
И после сегодняшнего дня мне остается только сомневаться, будем ли мы готовы вообще когда-нибудь.
Вытерев щеки и сжав губы, я изображаю фальшивую улыбку для Дианы, и мы забираемся в джип.
Но она тихонько похрапывает на заднем сиденье, свернувшись калачиком.
* * *
– Она тяжелее, чем кажется.
Джона идет по узкому коридору с бессознательной Дианой на руках, и ее длинные светлые локоны свисают вниз, словно плотный занавес. Я пыталась ее разбудить, когда мы подъехали к нашему дому через несколько минут после отъезда из «Пивного домика», но она так и не проснулась.
– Не вздумай сказать ей об этом, – предупреждаю я, стягивая покрывало с постели.
Он осторожно укладывает ее на кровать и отходит. Я обхожу Ди, чтобы снять с нее сапоги и носки – она не может спать в носках, потому что от них у нее потеют ноги, – а затем накрываю одеялом.
Джона молчит, наблюдая, как я расстегиваю ее серьги и снимаю браслет с ее запястья – украшения являются еще одним раздражителем для нее, – и кладу их в фарфоровое блюдо, которое купила специально для этой цели. Я чувствую, что Джона хочет сказать что-то еще, но держит свои мысли при себе.
Я добираюсь до обручального кольца и долго смотрю на него. Была ли у них с Аароном когда-нибудь такая же ссора, после которой Ди чувствовала себя так плохо?
– Хочешь, я принесу ей стакан воды? – спрашивает Джона, и его голос громко разносится в тишине дома.
– Нет, спасибо. Я сама.
Я эмоционально и физически истощена и хочу побыть одна, чтобы попытаться разобраться в своих запутанных мыслях.
– Калла, я… – Его слова обрываются.
– Я скоро буду. Поспи немного, ладно? Мы можем поговорить и утром.
 Можешь не ждать меня.
Я не спешу собираться в постель, и когда я спускаюсь вниз, чтобы налить стакан воды для Дианы и попить самой, я вижу Джону, стоящего на крыльце с телефоном, прижатым к уху. С кем он может разговаривать в такой час?
Конечно, с Мари.
Мое раздражение вспыхивает с новой силой. Неужели он рассказывает ей о слабостях наших отношений после того, как мы буквально только что поссорились из-за того, что он так уже делал? Неужели так будет всегда?
У нас будут проблемы, и он будет убегать, чтобы поговорить с ней, вместо того чтобы сначала попытаться уладить их со мной?
Это начинает казаться мне испытанием. Которое мы можем и не пройти.
Я не могу не подумать, что…
Может быть, это была не случайность, что мой страх забеременеть нарушил планы Джоны в тот день и что наш самолет чуть не разбился, из-за чего Джона познакомился с Сэмом.
Может быть, это был знак, что я подслушала его разговор с Мари о работе, от которой он отказывался.
И, может быть, это к лучшему, что я подтолкнула его согласиться на работу, которая в итоге так ему понравилась.
 
Потому что в противном случае, что было бы с нами сейчас? Я бы планировала нашу свадьбу и помогала Джоне развивать «Йети». Джона был бы со мной рядом и летал на заказы, но он бы не любил эту работу.
А что потом?
Как скоро ему надоело бы заниматься поставками и играть в туристического гида? Он начал бы обижаться на меня за то, что я держу его на привязи обещаний, и потом признался бы в том, что он несчастлив? Конечно, я бы сказала ему делать то, что он любит, и он начал бы искать работу, похожую на ту, которую предложил ему Сэм. В летние месяцы без своего пилота «Йети» отошел бы на второй план, а я бы осталась в раздумьях, чем себя занимать в эти долгие дни. В конце концов мы бы все равно оказались здесь, только с брачными клятвами и совместно прожитыми годами за плечами.
Так что, возможно, то, что все это происходит сейчас, к лучшему.
Когда я поднимаюсь наверх, я прохожу мимо шкафа, который привезли всего несколько недель назад. Сейчас в нем стоит только одна вещь – статуэтка Этель из моржовой кости. Она привлекает мое внимание, и я надолго замираю, изучая ее.
Возможно, сказка Этель о вороне и его жене-гусыне была не так уж и неточна.
Мне удается сохранять самообладание, пока я не оказываюсь в одиночестве под нашим одеялом. А потом я заглушаю рыдания подушкой, ощущая, впервые с прошлого лета, что наши отношения с Джоной подходят к концу.
 Глава 34 
– Калла.
– М-м-м? – Я с трудом открываю глаза.
Джона нависает надо мной с кружкой в руке.
– Подумал, тебе может это понадобиться.
Он ставит кружку на мою тумбочку. Затем достает из кармана пузырек с таблетками и оставляет его рядом с моим кофе.
Из коридора проникает достаточно солнечного света, чтобы я заметила в кружке вспененное молоко.
– Ты сделал мне латте?
– Я задолжал со вчера, помнишь? Эта машина не такая уж и сложная, как я думал. – В его голосе нет и намека на злость или обиду. Я бы даже сказала, что он, наоборот, до странности спокоен.
– Спасибо. – Я смотрю на часы. Сейчас начало десятого. – Диана уже проснулась?
– Она не спит с пяти.
Джона раздвигает шторы, разгоняя темноту. В прогнозе погоды обещали еще один теплый день, не предвещающий дождя, и это самый сухой и теплый июнь за всю историю в этом регионе.
– Мюриэль здесь. Она забрала ее в сад.
– Тогда мне надо вставать.
И спасать ее. Я стону и поднимаюсь с кровати, а потом иду в ванную, чтобы освежиться и почистить зубы. Из зеркала на меня смотрят опухшие воспаленные глаза – физическое доказательство катастрофического завершения моего дня рождения. Я не уверена, что смогу заставить себя даже улыбнуться сейчас.
Я залезаю в душ, надеясь, что десять минут под струями горячей воды помогут прояснить мою голову и успокоить тяжелое сердце. Я была намного пьянее, чем думала. По крайней мере, то безнадежное отчаяние, которое я унесла с собой в сон, улетучилось вместе с алкоголем. Но на смену ему пришла странная пустота и меланхолия.
Сожаление.
И затянувшаяся растерянность.
Все то, что мы наговорили друг другу прошлой ночью…
Я морщусь. Что могло заставить меня так сильно приревновать к Мари? В свете нового дня я чувствую себя идиоткой. Дело было вовсе не в ней. Конечно, я все еще не доверяю ее намерениям, но я позволила этому вбить клин между мной и Джоной, хотя у нас есть гораздо более важные и насущные проблемы.
Джона думает, что я не пыталась дать Аляске шанс?
А может, он прав, что я приехала сюда, рассматривая Аляску только как перевалочный пункт?
Я слышу британский говор Саймона в своей голове так же ясно, как если бы к моему уху был прижат телефон. Годы, прожитые с отчимом, научили меня стараться взвешивать все стороны и мнения – даже те, с которыми я не согласна, – но это все равно дается мне с трудом. Возможно, потому, что теперь внутри меня живет это ноющее и грызущее чувство. Может быть, это означает, что я попала в ту же ловушку, в которой была моя мать годы назад: она не попыталась поговорить с моим отцом, хотя всегда утверждала обратное.