Мисс Кэрью (ЛП)

Он подлетел ко мне — он покрыл мои руки поцелуями — он опустился передо мной на колени — он заключил меня в объятия!
На какое-то время я онемела. Удивление и разочарование переполняли меня. Не разочарование при виде этого все еще любимого лица; но горькое разочарование от того, что он не испытывал беспокойства, он не совершал навязчивых визитов, с его стороны не было нетерпеливых расспросов, слез, пролитых у моей постели, когда я была близка к смерти! Кто же тогда был тот, чья жизнь, казалось, зависела от моей?
— Увы! — с горечью сказала я. — Значит, это были не вы!
Он спросил, что я имею в виду, и я рассказала ему все. В течение нескольких мгновений он молчал. Наконец он пробормотал несколько невнятных извинений. Он также был болен — он оказался в затруднительном положении, он был занят юридическими делами — он неоднократно спрашивал обо мне; но, несомненно, привратник забыл сказать о его визитах.
Я пристально посмотрела на него. Истина открылась моим глазам, и любовь ушла из моего сердца. Я сомневалась в нем, а недоверие не может жить вместе с любовью. Я решила подвергнуть его слова испытанию.
— Вы все еще любите меня, Теодор? — сказала я.
— Небо мне свидетель, — воскликнул он, — что в этот момент вы мне дороже, чем когда-либо прежде!
— И вы любите меня просто потому, что я — это я?
— Я люблю вас за вашу доброту, за ваше сердце!
— А если бы я была бедна? Если бы у меня даже не было голоса, с помощью которого я могла бы заработать богатство для своего мужа?
— Тогда бы вы были еще дороже, моя любимая! Дороже в ваших лишениях — дороже, если вы будете зависеть только от меня.
— Видите ли, Теодор, — сказала я очень спокойно, устремив на него все тот же непоколебимый взгляд, — мое состояние действительно таково. Лихорадке не удалось справиться со мной, но я потеряла голос!
Он стоял на коленях у моих ног; но когда я произнесла эти слова, он поднялся и смертельно побледнел. Он не мог мне поверить. Он посмотрел на меня, но я была серьезной. Он попытался выдавить улыбку.
— Вы шутите, любовь моя!
— Нет, — ответила я, — мой голос безвозвратно пропал. Я никогда больше не буду петь.
Он опустился в кресло. Казалось, сама способность притворяться покинула его. Его щеки и губы побагровели. Я могла бы почти пожалеть его, если бы не презрение, которое внушала мне его низость.
— Боюсь, — сказала я надменно, — что ваше превосходительство разочарованы.
Он вздрогнул, встал, прижал руку ко лбу, сослался на внезапный приступ болезни и попросил разрешения удалиться. Он приблизился, как будто хотел обнять меня. Я отпрянула с нескрываемым презрением, но он схватил мою руку, коснулся ее губами — они были ледяными — низко поклонился и поспешил прочь из комнаты.
Предатель! Я чувствовал слишком сильное негодование, чтобы быть тронутой горем или состраданием. Моя гордость была уязвлена, но — не мое сердце. Я села и немедленно написала мсье Лакруа. Мое письмо было кратким. Я рассказала ему все — у меня пропал голос, и, следовательно, моя театральная карьера закончилась. Я выразила сожаление по поводу его разочарования и объявила о своем намерении как можно скорее покинуть Париж.
Я позвала Пьеретту, отправила свое письмо управляющему, а затем, повернувшись к ней:
— Пьеретта, — сказала я, — я хочу уехать в деревню на несколько месяцев. Вы будете сопровождать меня?
— В деревню, мадам? В это время года? Ах, деревня в феврале такая скучная.
— Не для меня. Я люблю ее в любое время года. Ты поедешь со мной, Пьеретта?
— Я поеду с вами, моя дорогая мадам — поеду, куда угодно!
Я посоветовалась с ней относительно места, и она назвала многие из окрестностей Парижа — Виль д'Авре, Аньер, Аржантей, Сен-Жермен; но в итоге я оставила выбор за ней. Затем я договорилась, что она отправится на следующий день и поищет для меня какое-нибудь убежище.
Наступил вечер. Я сидела у огня и составляла план своей будущей жизни. Я решила провести несколько месяцев в деревне, пока мое здоровье полностью не восстановится, а затем искать место гувернантки в какой-нибудь французской или английской семье.
  
— Письмо для мадам, — сказала Пьеретта, входя и нарушая мои размышления.
Я узнала хорошо знакомый почерк Теодора; но время, когда мое сердце билось при виде его, теперь ушло навсегда. Я задавалась вопросом, будет ли оно похоже на его прежние письма; но нет — это послание было составлено в другом тоне. Он сожалел о моей потере и о своей собственной бедности: у него не было желания тащить меня в нищету; он чувствовал, что самым правильным было бы отказаться от меня. Я была свободна — он навечно останется несчастен. Он желал мне полностью забыть моего преданного слугу Теодора фон Баххоффена.
Какое благородство! Это был конец — конец золотой мечте об истинной любви! Одна слеза упала на бумагу: это была последняя слабость моего сердца. Я смяла письмо и бросила его в огонь. Оно полыхало и корчилось, превратилось в черную пленку, и рассыпалось в пыль. Я подняла глаза и увидела, что Пьеретта все еще стоит в комнате. На ее лице было странное выражение.
— Вы хотите что-то сказать мне? — спросила я.
— Нет… да, то есть… я нашла место для мадам.
— Прекрасно! — сказала я. — Где это, Пьеретта?
— В Бельвью, мадам, недалеко от Севра. У меня там есть кузен, которому принадлежит дом в очаровательном месте, и… и мадам может жить там столько месяцев, сколько ей заблагорассудится.
— Это действительно восхитительно, Пьеретта, — сказала я, улыбаясь. — Когда мы сможем отправиться туда?
— Завтра, если мадам будет угодно, или послезавтра.
Я назначила следующий день, решив, что вполне окрепла для путешествия. В течение всего этого времени Пьеретта пребывала в состоянии неконтролируемого возбуждения. Она смеялась, пританцовывала, болтала и была вне себя от радости. Казалось, она часто собиралась что-то сказать, но сдерживалась. Когда я расспрашивала ее, она уклонялась от моих расспросов, сказав, что приготовила для меня небольшой сюрприз в Бельвью, но она не раскроет своего секрета — нет, ни за что на свете!
Наконец наступило утро. Я много думала о том «бедном мсье», о котором мне рассказала Пьеретта, но с тех пор, как я получила письмо от барона, она почему-то хранила о нем молчание. Прежде чем мы покинули отель, я дала ей карточку с моим адресом в Бельвью, написанным на ней, и попросила оставить ее у консьержа на случай, если он зайдет; у меня было навязчивое желание увидеть и узнать этого человека.
— Он больше не приходил, Пьеретта? — сказал я, отдавая ей карточку.
— О, нет, мадам, нет.
— Не могли бы вы описать его внешность, цвет лица, рост?
— Я, мадам? Только не я! Я не приглядываюсь к джентльменам.
Так что это было бесполезно; и когда мы отъезжали, я вздохнула, подумав, что, возможно, никогда не узнаю, кто это был.
Я все еще была слаба, и вид переполненных улиц, сверкающих магазинов и множества колясок огорчал и приводил меня в трепет. Я откинулась в угол и закрыла глаза. Когда я снова открыла их, мы ехали по проселочной дороге, окаймленной бесплодными полями и голыми деревьями. Воздух был свеж и чист, и во всем вокруг ощущалось пробуждение весны. Я почувствовала, как на меня снизошли великий покой и смирение, и, хотя была молчалива, острота моих несчастий стала понемногу ослабевать. Мы миновали множество красивых загородных домов и густой еловый лес.
Затем мы въехали на аллею, окруженную деревьями, — аллею, которая должна была быть идеальным местом для прогулок в летний сезон. Карета внезапно остановилась перед изысканным маленьким загородным домиком, сплошь заросшим темным глянцевым плющом и огороженным гигантским кустарником. Здесь мы остановились. Пьеретта подала мне руку и провела по дому — все было новым, со вкусом обставленным и законченным.
— Мадам довольна? — спросила Пьеретта, улыбаясь.
Довольна! Дом был слишком очарователен, и я боялась, что арендная плата… Но Пьеретта рассмеялась и покачала головой.