Мисс Кэрью (ЛП)

Я почувствовала, как горячая кровь прилила к моему лицу, а затем снова схлынула. Я знала, что сильно побледнела, но он не мог видеть моей бледности. Я задрожала, но он не должен был этого знать.
— Действительно, прекрасная ночь, ваше превосходительство, — сказала я так твердо, как только могла. Он заметил дрожь, которую я изо всех сил пыталась скрыть.
— Вы больны, мадемуазель?
— Благодарю, ваше превосходительство. Я вполне здорова.
— Я искал вас, мадемуазель, — сказал он тихим серьезным голосом, — я искал вас по всему дворцу и садам; я хотел поговорить с вами. Я с нетерпением ждал этой ночи в течение многих недель в надежде сделать это.
Он сделал паузу, но я продолжала молчать. В тишине я слышала биение собственного сердца, но он не слышал его. Он продолжил.
— Я бы сказал три слова, мадемуазель, которые, должно быть, уже давно слишком ясно написаны на моем лице — слишком отчетливо слышны в моем голосе — слишком отчетливо видны в каждом моем жесте, чтобы нуждаться в более явном признании. И все же, позвольте мне произнести их здесь — здесь, среди тьмы и тишины — здесь, среди шепчущих деревьев, под вечным небом — здесь, перед Богом и звездами! Я рискую своим покоем, своим будущим, своим счастьем, всем, и говорю — я люблю вас!
Он снова сделал паузу. Он придвинулся ко мне ближе; его голос, который был мягким и низким, стал быстрым и страстным.
— Элис, я открылся вам — но это не все. Остается задать один вопрос — моя жизнь зависит от вашего ответа. Вы будете моей женой?.. Ни слова? Ни жеста? Ответьте же мне, дорогая, ответьте!
Я не могла говорить, но его рука обнимала меня, и его обжигающие поцелуи были на моих губах.
— Ответьте мне, ответьте мне!
Я высвободилась из его объятий, взяла его руку обеими своими, наклонилась и поцеловала ее.
Это был мой ответ.
  
VI
 
Он был моим повелителем — моим королем! Моя любовь к нему была почти религией. Иногда я боялась, что все это сон, и содрогалась, боясь проснуться. Моя любовь превратилась в идолопоклонство. Он подарил мне свой портрет, и я молилась, держа его в руках. Я бы не променяла жизнь на рай. Я жила для него — только для него. Неужели я забыла своего Бога, так поклоняясь Его творению, и не была ли я наказана за это?
Вскоре всему городу стало известно, что фрейлейн Хоффман, которая пела в королевской капелле, помолвлена с молодым бароном Теодором фон Баххоффеном, конюшим его высочества великого герцога. Мадам Клосс была так горда и счастлива, как если бы она была моей матерью; ученики приносили мне цветы, подарки и посвящали мне стихи; учителя приносили мне свои официальные поздравления. Один только герр Штольберг молчал. Казалось, он ничего не видел и не слышал об этом событии. Когда однажды утром мадам Клосс, думая, что он, должно быть, все еще пребывает в неведении, сказала ему полушепотом о помолвке своей дорогой Элис, он сухо ответил, что ему уже известно об этом обстоятельстве, и отвернулся. Не стану отрицать, что чувствовала себя опечаленной и оскорбленной; но я была слишком счастлива, чтобы долго беспокоиться из-за этого или любого другого обстоятельства, не имеющего отношения к моей любви.
Время шло, наступила зима. Он должен был достичь совершеннолетия ранней весной, и наша свадьба была назначена на день его совершеннолетия.
В этот промежуток времени однажды утром я получила короткую и официальную записку от герра Штольберга с просьбой о встрече. Я позволила ему войти, он вошел через несколько минут; и когда он вошел в мою маленькую гостиную, я заметила, что он выглядел бледным, и что в руке он держал письмо. Я встала и предложила ему сесть, но он пробормотал несколько неразборчивых слов, положил передо мной открытое письмо и начал нервно расхаживать взад и вперед по комнате.
Оно было написано по-французски и пришло от одного из его старых друзей, ныне директора Итальянской оперы в Париже. Ему требовалось первое сопрано — примадонна — чтобы начать сезон до приезда мадам Малибран из Лондона. Герр Штольберг упоминал обо мне в своих письмах; он чувствовал, что может рекомендовать меня своему другу; он просил его связаться со мной; он предложил восемь тысяч франков за сезон.
 
Комната поплыла у меня перед глазами. Я едва могла поверить в такую удачу. Я перечитала письмо несколько раз, прежде чем смогла вымолвить хоть слово.
— Фрейлейн Хоффман принимает предложение или отклоняет его? — спросил капеллан, внезапно остановившись передо мной.
— Принимаю! Принимаю с радостью. То есть, если…
Мысль о том, что Теодор может возразить против моего появления на сцене, внезапно промелькнула у меня в голове. Странное чувство нежелания произносить его имя заставило меня заколебаться и покраснеть.
Герр Штольберг сделал движение рукой, чтобы я продолжала.
— Мне нужен день, чтобы подумать, — сказала я, запинаясь.
— Не прошло и мгновения с тех пор, как вы приняли решение!
— Верно; но… но… — Я чувствовала, что это должно быть сказано, поэтому отвернулась. — Я должна учитывать желания других, кроме своих собственных, — ответила я. — Я должна сказать об этом…
— Барону фон Баххоффену! — тихо сказал капеллан. — О, фрейлейн Элис, если вы верите в мою дружбу, если она вам нужна, не упоминайте об этом письме барону до девяти часов сегодняшнего вечера. Это первая милость, о которой я прошу вас; я умоляю вас оказать ее!
Его голос был взволнованным, а речь — быстрой. Меня испугала его странная горячность.
— Обещайте мне, фрейлейн, обещайте мне!
Его взгляд был таким умоляющим и таким серьезным, что я сказала:
— Хорошо, я обещаю, но только до девяти часов вечера сегодня.
— Будьте здесь в готовности принять меня, — сказал капеллан тем же торопливым тоном, но еще тише, как будто боялся, что его подслушают. — Будьте здесь в шесть или семь часов. Я снова приду к вам. Я должен найти вас одну, и вы должны исполнять то, что я вам скажу, один час. Не говорите ни слова ни об этом, ни о письме до обещанного времени. Молчите. Прощайте!
Я склонила голову в знак согласия. В одно мгновение он исчез. День тянулся тяжело, и каждый час казался длиннее предыдущего. Шел дождь, смешанный со снегом. В шесть я отправилась в свои апартаменты, чтобы встретить его, когда он придет. Я пыталась читать, но тщетно. Я могла только ходить по комнате, смотреть сквозь затуманенные окна на темные мокрые сады и слушать ветер и дождь. Чувство смутного ужаса охватило меня; и когда били городские часы, я прислушивалась к их резким ударам, как будто это были удары судьбы.
Прошло еще полчаса унылого времени; я услышала звон колокольчика, ворота внутреннего двора приоткрылись — знакомый голос произнес мое имя — быстрые шаги раздались на лестнице.
— Я опаздываю, фрейлейн Элис, — сказал капеллан, поспешно входя и закрывая за собой дверь, — и нельзя терять времени. Вы должны пойти со мной.
Он был бледен — очень бледен. Снег и дождь стекали с его плаща на пол, и его черные локоны мокрыми прядями свисали на желтоватые щеки.
Я завернулась в тяжелый плащ и скрыла лицо шляпкой и вуалью.
— Я готова, — сказала я.
Мы спустились по лестнице и прошли мимо двери комнаты мадам Клосс.
— Мне ничего не сказать мадам? — спросил я, когда мы проходили мимо.
Он покачал головой и поторопил меня, когда мы шли через мокрый двор и через ворота на улицу. Швейцар с любопытством уставился на нас и коснулся своей шляпы, когда мы проходили мимо.
Хотя было еще рано, улицы выглядели пустынными, если не считать нескольких солдат и торговок. Церкви казались тусклыми и величественными, дождь лил не переставая. Мы прошли через множество темных переулков и узких аллей. Капеллан шел быстро, не обращая внимания на лужи. Мои ноги замерзли, я промокла насквозь. Я вспомнила о той ночи, когда шла по улицам Лондона, — о той ночи, ненастной, как эта. Мне почти показалось, что я снова играю в той же сцене и при тех же обстоятельствах, когда мы остановились перед низкой дверью с резным крыльцом. Дом был маленький; ни в одном из окон не было видно света; три мрачных дерева, лишенных листвы, скорбно качали ветвями перед дверью; внутри яростно залаяла собака. Герр Штольберг тихонько постучал в окно; послышался звук цепочек и засовов; дверь медленно открылась, и на пороге появилась женщина. Она взяла меня за руку и повела по коридору, в то время как герр Штольберг, который, казалось, знал дорогу, тихо следовал за мной. Было совершенно темно. Она провела нас в комнату и, сказав, что принесет свет, вышла и закрыла дверь. Я дрожала всем телом.