Мисс Кэрью (ЛП)

Затем мистер Смит встал и сказал что-то о моем отце и очень много обо мне; меня пригласили спеть. Я отчетливо помню, как пожилой джентльмен поднял меня и поставил на стул, — чтобы меня было видно и слышно. При этом он обнаружил, насколько я замерзла и промокла, и дал мне что-то выпить из своего стакана. Что бы это ни было, тогда это пошло мне на пользу; лица вокруг меня выглядели улыбающимися и приятными, и я пела так хорошо, как только могла. Затем раздались такие крики, звон и хлопки, что я сначала почти испугалась и подумала, — джентльмены рассердились; но вместо этого я обнаружила, что они хотят услышать другую песню. Я снова запела и, сделав еще глоток из стакана мистера Смита, почувствовала себя веселой, согревшейся и совершенно счастливой.
Не знаю, сколько раз я могла бы спеть в ту ночь; но, наконец, мой отец сказал, что я больше не должна продолжать, поэтому меня перенесли в другую комнату и положили на диван, где я вскоре крепко заснула. Почти все джентльмены давали мне деньги, когда меня уносили, многие целовали меня и говорили: «Спокойной ночи, малышка»; и на сердце у меня было легче, а карман тяжелее, чем когда-либо прежде.
На следующее утро, очень рано, отец отвез меня домой, а вечером мы снова отправились в путь. Теперь он был добрее ко мне, чем обычно; но мне не разрешали оставить деньги, которые я получала по ночам, а куклу я так и не получила.
Не могу сказать, как долго я продолжала петь в таверне. Первая ночь, кажется, навсегда запечатлелась в моей памяти вместе с ее надеждами и страхами, горестями и радостями; но о последующих вечерах мои воспоминания очень смутные. Кажется, что все они беспорядочно смешались в одну кучу; но я предполагаю, исходя из сезонов года, что я, наверное, пела там по крайней мере в течение шести месяцев, когда произошло событие, изменившее весь ход моей жизни.
Это случилось летом. Я была дома в середине дня, когда мистер Гримальди, которого я никогда не видел с тех пор, как он пришел в первый раз, вошел в комнату и сел рядом со мной.
— Маленькая Элис, — сказал он, и его доброе лицо было бледным и встревоженным, — ты должна надеть шляпку и пойти со мной.
Я робко сказала, что не осмеливаюсь, потому что мне нужно было идти с отцом ночью.
— Ах! Да, я знаю, бедное дитя, бедное дитя, — бормотал он, — что за жизнь! — какая деградация! Но, действительно, ты должна пойти, Элис. Я отвезу тебя к себе домой, и нам нельзя терять времени.
Мне очень хотелось пойти с ним, но я боялась, что отец рассердится.
— Нет, Элис, — ответил он очень серьезно. — Твой отец не рассердится, дитя мое.
Я пошла. У дверей стояла коляска, он усадил меня в нее, и мы быстро поехали. Когда мы свернули за угол улицы, я увидела идущую толпу, окружившую четырех мужчин, которые несли, как мне показалось, спящего человека на узкой доске; но мистер Гримальди внезапно закрыл мне глаза рукой, и я почувствовала, что его рука дрожит. Когда он отнял ее, мы были на другой улице, толпа исчезла. Я спросила его, почему он так поступил, но он ничего не ответил. Затем мы ехали по многим улицам и дорогам, — за город, — среди зеленых полей, аллей и коттеджей; и, наконец, остановились у дверей красивого дома, откуда вышла дама и поприветствовала нас. Она удивилась, увидев меня, но ее муж что-то прошептал ей на ухо, и тогда она тоже поцеловала меня и повела в сад. Она казалась очень доброй, и в то же время очень сочувствовала мне; этого я не могла понять. Это был счастливый день, и я была в восторге от всего, что видела; но каждую минуту боялась, что услышу сердитый голос моего отца, спрашивающий обо мне; и этот страх омрачил все мое удовольствие.
Но я больше никогда не слышала этого голоса — ни в похвалу, ни в порицание. Мой отец не сердился на меня за то, что я уехала с мистером Гримальди в зеленые поля. Он был мертв, и я видела, как его тело несли по улицам по дороге домой из театра.
  
III
 
Хотя мой отец никогда не проявлял ко мне особой привязанности, я была так огорчена, услышав о своей потере, как может быть огорчен любой ребенок, который не понимает значения этого странного слова — смерть. Но мистер и миссис Гримальди были такими добрыми и нежными друзьями, что, боюсь, я скоро забыла его. Поначалу, — в этом мне также стыдно признаться, — я сожалела о ночном волнении в таверне — пирожных, подарках, аплодисментах.
 
Миссис Гримальди была первой, кто обнаружила, насколько я была невежественна, и я часто слышала, как она говорила со своим мужем на эту тему. Однажды, вернувшись домой после утренней репетиции в Друри-Лейн, он подозвал меня к себе и, посадив к себе на колени, сказал:
— Маленькая Элис, ты идешь в школу.
— Подальше отсюда? — Я заплакала от ужаса, потому что была совершенно счастлива и не хотела покидать свой приемный дом.
— Да, Элис, — сказал он ласково, — далеко отсюда. Не плачь, моя дорогая; люди должны учиться читать и писать; я говорил о тебе в театре среди старых друзей твоего бедного отца, и все они предложили заплатить за то, чтобы ты ходила в прекрасную школу, где преподают музыку, и где ты научишься хорошо использовать свой красивый голос. Не плачь, Элис… — потому что я рыдала так, словно мое сердце вот-вот разорвется.
— Ты будешь очень счастлива, потому что в этой школе много учеников, и все они со временем станут музыкантами и певцами; она расположена в прекрасной стране под названием Германия.
— Но разве я не смогу приходить к вам каждое воскресенье, мистер Гримальди? — спросила я, обнимая его за шею и все еще плача.
Он рассмеялся и сказал мне, что это невозможно, потому что Германия находится очень далеко за морем. А потом он рассказал мне о виноградниках, замках и реке Рейн; и вскоре заставил меня забыть о своем горе в преддверии отъезда.
Однако когда пришло время, когда я должна была уехать, я почти обезумела от горя. Меня повезли в карете из Финчли, где жил мистер Гримальди, обратно в Лондон, и по каким-то грязным улицам к темной мрачной пристани, где стояло торговое судно, переполненное деловитыми матросами, тюками товаров и шумными носильщиками. Мой добрый друг посадил меня на борт, много раз поцеловал и со слезами на глазах попрощался со мной.
Я была очень несчастна, а после того, как мы отплыли, очень больна. Я помню, как лежала на своей койке и плакала от горя и болезни много дней и ночей. Наконец движение корабля стало менее беспокойным, и однажды утром, когда я проснулась, судно было совершенно неподвижно. Мы прибыли в Антверпен.
На борту стоял сильный шум, так как судно разгружалось; и когда я отважилась подняться на палубу, капитан довольно грубо сказал, что мне лучше оставаться в каюте, пока он не сможет отвести меня на берег.
В конце концов, он пришел за мной, и мы пошли по большой набережной, где было очень много людей; все говорили на незнакомом языке, так что я совсем испугалась и вцепилась в руку капитана. Он взял меня в таверну, где мы обедали с другими людьми за длинным столом, и он сказал мне, что это был табльдот; но я не знаю, что это значит, если это имело какое-то отношение к ужину, то у нас был пирог с мясом и овощами, и жидкий суп из кислой капусты, — что мне совсем не понравилось.
После этого мы отправились в каретную контору, где он заплатил за меня немного денег, а затем во двор, где стояла большая громоздкая повозка. Там капитан дал мне билет, который, по его словам, обеспечил мне место на всем пути; бумагу в маленьком футляре, которая, как он сказал, была моим паспортом; кошелек с деньгами и пакетик сладкого печенья. Затем он усадил меня в удобный уголок, очень ласково пожал мне руку, попрощался и ушел.
Теперь я была еще более одинока, чем когда-либо. Наступил вечер. Двое или трое других пассажиров заняли свои места внутри, но ни один из них не говорил по-английски. Возницы и почтальоны закричали; лошади громко застучали копытами, и мы тронулись в путь. Вскоре я заснула, просыпаясь, время от времени, только затем, чтобы обнаружить: снаружи была темная ночь и все мои спутники тоже спали. На следующее утро мы вышли около невзрачной гостиницы, в невзрачной деревне, и позавтракали. Затем мы снова проехали много утомительных миль по плоской унылой местности с каналами, ветряными мельницами и огромными стадами скота, снова и снова.