Мисс Кэрью (ЛП)
Конечно, в этих словах не было ничего такого, что не должно было бы наполнить меня восторгом, и все же они поразили меня ощущением неописуемого ужаса.
Я слышал их раньше — да, и в этом самом месте!
С быстротой молнии они обрушились на меня; и в одну мимолетную секунду, как пейзаж виден во вспышках бури, я вспомнил, о! Боже, — не только место, час, беседку, сад, но и ее саму… ее слова… ее глаза! Все, все так знакомо, как будто было частью моего собственного существа!
— Грейс! Грейс! — закричал я, вскакивая на ноги и дико всплеснув руками над головой. — Разве вы не помните?.. Когда-то раньше… здесь, здесь… столетия назад!.. разве вы не помните?.. вы не…вы не помните…
Ужасное удушье перехватило мое дыхание; земля поплыла у меня под ногами, а красный туман — перед глазами… я пошатнулся… я упал!
Я не помню ничего из того, что последовало за этим.
* * *Даже сейчас мне кажется, что между тем моментом и моментом, когда ко мне вернулось сознание, прошли годы. Долгие бесстрастные годы — без мыслей, без надежды, без страха; темные, как ночь, и пустые, как сон без сновидений!
Но это было не так. Не прошло и трех недель с тех пор, как меня охватила лихорадка; но я был далек от того, чтобы пребывать в бессознательном состоянии, — меня все время мучили ужасные бредовые видения.
Доведенный до самых пределов могилы, слабый, истощенный и не обращающий внимания на все вокруг, я позволил двум или трем дням пройти в состоянии вялой слабости, не задавая вопросов о прошлом и не осмеливаясь ни на мгновение задуматься о будущем. У меня не было сил думать.
Те первые дни здравомыслия пролетели, словно сны наяву, и я незаметно перешел от дремотного восприятия к долгим и частым сновидениям. Бодрствуя, я лениво прислушивался к тиканью часов и к шагам на лестнице; наблюдал, как солнечный свет медленно ползет по стенам с наступлением дня; следил, как ребенок, за тихими движениями моей сиделки, и без возражений принимал лекарства, которые она мне приносила. Я также слабо осознавал частые визиты доктора; а когда он щупал мой пульс и велел мне молчать, я был слишком слаб и утомлен, чтобы возражать.
Утром третьего (или, может быть, четвертого) дня я очнулся от долгого сна, который, казалось, длился всю ночь, и почувствовал, как во мне возобновились источники жизни и мысли. Я оглядел комнату и впервые задумался, где я нахожусь.
Сиделка крепко спала в кресле у моей кровати. Комната была большой и просторной. Окно было затенено деревом, листья которого шелестели на ветру. Несколько книжных полок, уставленных новыми яркими томами, были подвешены к стене, а в ногах кровати стоял маленький столик, уставленный склянками и бокалами для вина.
Я спросил себя, где находился до того, как болезненный приступ свалил меня, и в один миг вспомнил все, вплоть до последних слов!
Должно быть, я издал какое-то восклицание, потому что сиделка проснулась и повернула ко мне испуганное лицо.
— Сестра, — с нетерпением произнес я, — где я? Чей это дом?
— Тише, сэр! Это дом доктора Говарда, но вы должны вести себя тихо. Вот и сам доктор!
Дверь открылась, и вошел джентльмен. Увидев, что я проснулся, он приятно улыбнулся и сел рядом с моей кроватью.
— Я вижу по вашему лицу, мой юный друг, что вам лучше, — сказал он. — Я слышал, вы спрашивали, где вы? Вы — мой гость и пациент.
— Как я сюда попал?
— У вас была мозговая лихорадка, и вас перевезли в мое жилище по моей просьбе. Благодаря этому, я получил возможность уделить вам больше внимания. Я живу в деревне Торрингхерст, в двух милях от Ормсби Парк.
— А Фрэнк и… и мисс Ормсби? — начал я нерешительно.
— Ваши друзья очень беспокоились о вас, — ответил он с некоторой нерешительностью, как будто не зная, что ответить. — Мистер Ормсби много ночей дежурил у вашей постели. Они… они ждали, пока не убедились, что вы вне опасности.
— А потом? — нетерпеливо воскликнул я.
— А потом они уехали из Ормсби Парка на Континент.
— На Континент! — повторил я. — В таком случае, я должен последовать за ними!
Доктор мягко положил руку мне на плечо. Я откинулся на подушки, совершенно обессиленный, и он продолжил.
— Я обещал не говорить, куда они уехали; и… и они не хотят, чтобы вы следовали за ними.
— Но я последую, почему бы и нет? Что я сделал, чтобы со мной так обращались? О, жестоко, жестоко!
Я был так слаб и несчастен, что разрыдался, как ребенок.
Он посмотрел на меня серьезно и сочувственно.
— Господин профессор, — сказал он, беря мою руку в свою и глядя мне в глаза, — вы образованный и умный человек. Я хорошо знаю, что оставить вас в сомнении было бы не только самым недобрым, но и самым неразумным поступком, какой я мог бы сделать. А теперь послушайте меня, и приготовься к большому разочарованию. Незадолго до вашего припадка вы сделали некоторые наблюдения (вероятно, из-за приближения лихорадки), которые сильно шокировали и встревожили сестру вашего друга. Похоже, также, что за несколько недель до этого вы очень странно высказались по поводу картины. Эти два обстоятельства, я с сожалением должен это сказать, внушили вашим друзьям мысль о том, что вы являетесь жертвой, я не скажу, нездорового ума, но заблуждения, крайне вредного для вашего психического и физического благополучия, а также счастья тех, кто связан с вами. Мистер Ормсби придерживается мнения, что ваша близость с его сестрой должна прекратиться; и чтобы лучше осуществить это, он на время увез ее за границу. Мистер Ормсби доверил мне это письмо, чтобы я передал его вам.
Вот что содержалось в письме:
«Как ни больно мне так обращаться к вам после столь тяжелой болезни, мой дорогой Генрих, я должен написать несколько строк, умоляя вас простить меня за кажущуюся недоброжелательность, в которой я виноват, покинув Англию, прежде чем вы достаточно поправитесь, чтобы попрощаться со мной. Я могу поручить моему доброму другу доктору Говарду неблагодарную задачу объяснить мотивы этого отъезда; но только своему перу я могу доверить описать вам то глубокое горе, которое принесло мне это решение. Ничто, кроме чувства долга, еще более настоятельного, чем чувство дружбы, не могло заставить меня причинить вам разочарование, в котором, умоляю вас поверить, я имею равную долю. Мой дорогой старый друг по колледжу, простите и любите меня по-прежнему, ибо моя привязанность к вам осталась прежней и всегда останется такой же. Возможно, со временем, когда все, что произошло в последнее время, будет если не забыто, то, по крайней мере, не будет восприниматься так остро, вы вернете мне ваше доверие и прежнее место в вашем сердце.
Ваш друг,
* * *Бывают моменты, когда этот прекрасный мир, кажется, облачается в траурное одеяние, словно бы сочувствуя поглощающему нас горю; когда деревья в немой печали качают ветвями и рассыпают свои увядшие листья, будто пепел, на наши головы; когда небо проливает слезы, а облака кажутся поседевшими. Затем, подобно датчанину Гамлету, «этот прекрасный каркас, земля, кажется нам бесплодным мысом; этот превосходный навес, воздух, этот нависающий небосвод, эта величественная крыша, украшенная золотым огнем, кажется не чем иным, как отвратительным и чумным скоплением испарений».
Так было и со мной, когда я, одинокий, печальный, прогуливался под вздыхающими деревьями в одном из общественных садов Парижа. Сухие листья шелестели, когда я ступал, а голые ветви раскачивались на ветру. Немного правее текла волна искателей удовольствий. Над головой висели низкие темные облака, время от времени проливаясь кратким дождем.
Я все еще был слаб и страдал, но не мог оставаться в стране, которую покинула она. Я прибыл сюда в поисках перемен и развлечений — возможно, также со смутной надеждой, что смогу найти ее. Если бы я только мог увидеть ее еще раз; если бы я только мог услышать сладкий звук ее голоса, прощающегося со мной (если это должно быть так) на вечные времена, я чувствовал, что более спокойно воспринимал бы мир и самого себя.