Мисс Кэрью (ЛП)

В этом отдаленном и унылом поместье, среди темных старых деревьев, с гувернанткой и одним или двумя старыми слугами, жила в глубоком уединении младшая сестра моего друга. Они были сиротами, и всем друг для друга. У Фрэнка не было ни одной мысли, которая не учитывала бы счастье Грейс; Грейс смотрела на Фрэнка как на образец добродетели и таланта.
Во время долгих прогулок, которые мы иногда совершали за пределами города, Фрэнк с удовольствием рассказывал мне о мягкости и красоте своей сестры, а я с удовольствием слушал его. Это была тема, от которой мы никогда не уставали, и которую никакое обсуждение не могло исчерпать.
Как бы ни был я изолирован от мягкого влияния женского общества, эти беседы произвели глубокое впечатление на мое сердце. Я научился любить, не видя ее. Я позволил себе видеть золотые сны. Я вцепился в его слова с восторженной верой адепта перед святыней скрытого божества и отдал всю свою душу опасному очарованию.
Наконец, пришло время, когда Фрэнк должен был вернуться в Англию, а мне снова придется пребывать в одиночестве — даже большем, чем если бы я никогда не знал его дружбы!
Однажды вечером мы бродили по университетскому саду рука об руку, молчаливые и печальные. Каждый знал мысли другого, и ни один не говорил о расставании. Внезапно Фрэнк повернулся ко мне и сказал:
— Почему бы вам не поехать со мной, Хеннеберг? Поездка в Англию пойдет вам на пользу.
Я улыбнулся и покачал головой.
— Ах, нет, — сказал я, — я — улитка, и колледж — моя раковина.
— Чепуха! — ответил он. — Вы должны поехать. Я возьму вас с собой. Кто знает? Возможно, вы с Грейс влюбитесь друг в друга!
Горячая кровь бросилась мне в лицо, но я ничего не ответил. Фрэнк резко остановился и серьезно посмотрел мне в глаза.
— Генрих, — сказал он, — кажется, я говорил легкомысленно, но на самом деле высказал сокровенную мысль. Если бы этот союз был заключен, он стал бы исполнением желания, наиболее близкого моему сердцу.
Мой пульс участился, глаза наполнились слезами. Я по-прежнему хранил молчание.
— Вы поедете? — спросил он.
— Да, — ответил я.
Никогда прежде я не выезжал за пределы моей родной Саксонии и, будучи далек от восторгов юности, уклонялся от путешествий с нервной робостью затворника. Фрэнк постарался развеять мои опасения.
— Мой добрый друг, — воскликнул он, — вы заперлись в этом старом немецком колледже, пока сами не стали немногим лучше пыльного, изъеденного молью фолианта! Вам всего двадцать один год, а вы бледны и мудры, как восьмидесятилетний философ. Ваша одежда висит на вас, словно старомодный переплет; ваше лицо желтое, как пергамент; вы кланяетесь, как будто совершаете восточный салам; даже ваш почерк искажен до сходства с восточными иероглифами. С этим необходимо покончить! Вы должны омолодиться и решиться хоть раз спуститься на уровень других людей. Станьте мучеником, Генрих, и напишите вашему портному о парадном костюме!
Решив совершить путешествие по Рейну, мы отправились, прежде всего, в Майнц.
Утром третьего дня произошел инцидент, ставший, на мой взгляд, глубоко знаменательным. Было больше двух часов пополудни. Карета поднималась на крутой холм, а мы шли примерно в пятидесяти ярдах впереди. Воздух был восхитительно прохладным и ароматным, и мы то и дело останавливались, чтобы взглянуть на прекрасную перспективу леса и виноградника, которые мы оставляли позади. Птицы пели в зеленой тени лип у дороги. Старик и молодая девушка прошли мимо нас со словами приветствия, и мы услышали голоса виноградарей внизу, в долине. Фрэнк пребывал в приподнятом настроении и рванулся вперед, словно ничуть не устал от подъема на холм.
— Смотрите! — воскликнул он. — Мы скоро достигнем вершины, и тогда, я предсказываю, будем вознаграждены видом божественного пейзажа! Майнц должен быть совсем рядом, и мы увидим внизу широкий, яркий, стремительный Рейн.
И он запел громким, чистым голосом любимую немецкими студентами песню: «К Рейну… к Рейну!» Я улыбнулся его искреннему энтузиазму и последовал за ним несколько медленнее. Все действительно было так, как он сказал; и вдруг мы увидели совсем близко внизу улицы… собор Майнца… широкую быструю реку… длинный лодочный мост… величественный фасад дворца Бибериха… берега, покрытые растениями и осенними цветами… спешащие пароходы с их парусиновыми навесами и облаками пушистого дыма… а затем, далеко, тенистые холмы, виноградники, прибрежные деревни и извилистый Рейн, мелькающий на мили и мили вдалеке. Это была великолепная перспектива, но эффект, который она произвела на меня, был пугающим и неожиданным. Я стоял совершенно неподвижно и был бледен; затем, издав дикий крик, я закрыл глаза руками и бросился на землю.
 
Я отчетливо помнил, что видел эту самую перспективу: эти шпили и башни… этот мост… этот дворец красного цвета… этот далекий пейзаж, — на какой-то прошлой стадии бытия, смутной, темной, забытой, как сон! Когда меня подняли, я находился в состоянии бесчувственности; а когда я пришел в себя, это было в спальне «Королевского Двора», маленькой придорожной таверны недалеко от города. Я не сказал Фрэнку об истинной причине моего припадка. Я утверждал, что ощутил внезапное головокружение и непроизвольно воскликнул. Он вообразил, что это мог быть легкий солнечный удар, и я позволил ему думать так. На следующее утро я достаточно оправился, чтобы продолжить путешествие. Теперь мы решили сесть на рейнский пароход до Кёльна; но так как он должен был отплыть не раньше полудня, я поддался уговорам моего друга и отправился с ним посетить собор Майнца.
Все здесь было так тихо и спокойно, что я почувствовал, как мое встревоженное сердце успокоилось. Солнечный свет, проникающий через витражи, мерцал золотыми и пурпурными пятнами на мраморный пол и пронзал длинными полосами тусклые галереи. Ризничий возлагал свежие цветы на алтарь; огромный орган со сверкающими трубами был совершенно нем и бездыханен, словно мертвый великан. Несколько маленьких свечей горели на полочке у двери; и старая нищенка, с костылями, лежащими рядом с ней на земле, благоговейно преклонила колени перед алтарем. Покинув собор, мы поспешили по грязным узким улочкам города и сели в тени деревьев на одном из холмов, откуда открывался вид на Рейн. Здесь мы смотрели, как женщины суетятся у дверей своих домов, и мой друг декламировал чудесную балладу Шиллера «Журавли Ибика».
Так прошло утро, а еще через несколько часов мы скользили по широкому течению, между виноградниками и скалами, и разрушенными башнями с пустыми глазницами окон; островами с деревьями, спускающимися к воде; причудливыми старыми городами с готическими шпилями; и пологими дубовыми и сосновыми лесами.
Но мне нет нужды описывать вам Рейн, мой друг, для которого я пишу эти краткие страницы тревожных воспоминаний! С тех дней моей юности вы тоже видели те сцены, о которых я говорю, — вы тоже чувствовали, как влияние их красоты оседает, словно роса, на засушливые пески вашего жаждущего сердца. Скажу лишь, что мы плыли все дальше и дальше, мимо Кобленца, Андернаха и Бонна, что мы остановились на день в Кёльне; что мы там наняли коляску, чтобы отвезти нас в Клеве; и что оттуда мы двинулись по ровным дорогам Голландии. Вы вполне можете вспомнить собственный опыт, чтобы проследить наш путь и представить себе чувства, с которыми я, студент-отшельник, должен был созерцать столь разнообразные и замечательные пейзажи.
В Роттердаме мы сели на пароход, идущий в Англию, и более чем через две недели после нашего отъезда одним знойным вечером прибыли в Лондон.
— Не останемся ли мы здесь на несколько дней, чтобы я мог показать вам некоторые из чудес нашего великого города? — спросил Фрэнк, когда мы сидели за ужином в темной комнате в задней части большой мрачной гостиницы по соседству с собором Святого Павла.
Но я был ошеломлен шумом и спешкой улиц, по которым мы только что проехали.
— Ах, нет! — ответил я. — Я не гожусь для этого места. Такой круговорот жизни угнетает меня. Давайте побыстрее отправимся в ваш старый тихий дом. Я буду счастливее среди тихих аллей вашего парка или мечтать над книгами в вашей библиотеке. Мне нужен покой… отдых и покой!