Мисс Кэрью (ЛП)

— Это зависит от торговли, — сказал он, — если мы получим хорошую прибыль до Рождества, я смогу привезти ей швейцарский муслин из Берна; но мы торгуем уже семь месяцев, и едва заработали сто франков сверх наших расходов.
После этих слов разговор перешел на общие темы, флорентийцы заперли свои сокровища, Кристиан застегнул свой рюкзак, после чего все вместе, включая моего брата, они спустились вниз и позавтракали на свежем воздухе возле гостиницы.
Это было великолепное утро, безоблачное и солнечное, с прохладным ветерком, который шелестел в виноградных лозах на веранде и отбрасывал на стол колеблющиеся тени зеленых листьев. Повсюду вокруг них возвышались огромные горы, с их бело-голубыми ледниками, спускавшимися до края пастбищ, и сосновыми лесами, мрачно поднимающимися по их склонам. Слева — Веттерхорн; справа — Эйгер; прямо перед ними, ослепительный и нетленный, как вершины из матового серебра, Вишер-хорнер, сгрудившийся на краю ледяной пропасти. Позавтракав, они попрощались с хозяйкой и, взяв в руки горные посохи, направились по тропинке к Венгернским Альпам. Наполовину освещенная, наполовину в тени — лежала тихая долина, усеянная фермами и пересеченная молочно-белым потоком, который выбивался из-под ледника. Трое молодых людей быстро шли вперед, их голоса то и дело сбивались на дружный смех. Моему брату почему-то стало грустно. Он задержался позади и, сорвав маленький красный цветок, смотрел, как он уносится потоком, словно жизнь в потоке времени. Почему у него было так тяжело на сердце, и почему у них на сердце было так легко?
По мере того как проходил день, меланхолия моего брата и веселье молодых людей, казалось, усиливались. Полные молодости и надежды, они говорили о радостном будущем и строили воздушные замки. Баттисто, ставший более общительным, признался, что жениться на Маргарите и стать мастером мозаики — это было бы исполнением самого заветного желания его жизни. Стефано, не будучи влюбленным, предпочитал путешествовать. Кристиан, который казался самым преуспевающим, заявил, что его заветной мечтой было арендовать ферму в его родной долине Кандер и вести патриархальную жизнь своих отцов. Что касается торговли музыкальными шкатулками, сказал он, то для этого нужно жить в Женеве; но, со своей стороны, он любил сосновые леса и снежные вершины больше, чем все города Европы. Мария тоже родилась в горах, и ее сердце разбилось бы при одной только мысли о том, что ей придется всю жизнь прожить в Женеве и никогда больше не увидеть Кандер-Тай. Они шли, болтая подобным образом; утро сменилось полднем, и компания немного отдохнула в тени гигантских елей, увешанных развевающимися флагами из серо-зеленого мха.
Здесь они позавтракали под серебристую музыку одной из маленьких коробочек Кристиана и услышали угрюмое эхо лавины далеко на склоне Юнгфрау.
Затем они снова двинулись, в жаркий полдень, к высотам, где больше не встречаются альпийские розы, а коричневый лишайник все реже и реже проглядывает среди камня. Только обесцвеченные и голые скелеты мертвых сосен разнообразили унылое однообразие; а высоко на вершине перевала стояла маленькая одинокая гостиница.
В этой гостинице они снова отдохнули и выпили за здоровье Кристиана и его невесты кувшин деревенского вина. Молодой человек был в приподнятом настроении и снова и снова пожимал своим спутникам руки.
— Завтра вечером, — сказал он, — я снова буду держать ее в своих объятиях! Прошло уже почти два года с тех пор, как я вернулся домой, чтобы увидеть ее, закончив свое ученичество. Теперь я мастер, получаю жалованье тридцать франков в неделю и вполне могу позволить себе жениться.
— Тридцать франков в неделю! — повторил Баттисто. — Corpo di Bacco! Это небольшое состояние.
Лицо Кристиана просияло.
— Да, — сказал он, — мы будем очень счастливы, и мало-помалу… Кто знает? — мы можем закончить наши дни в Кандер-Тай и воспитывать наших детей, чтобы они стали нашими преемниками. Ах, если бы Мария знала, что я буду там завтра вечером, как бы она обрадовалась!
 
— Как так? — спросил мой брат. — Разве она не ждет вас?
— Вовсе нет. Она понятия не имеет, что я могу быть там до послезавтра… так бы и случилось, если бы я отправился по дороге через Унтерзин и Фрайтиген. Я намерен переночевать сегодня в Лаутербруннене, а завтра утром отправлюсь через ледник Чингель в Кандерштег. Если я встану немного раньше рассвета, то к закату буду дома.
В этот момент тропинка внезапно повернула и начала спускаться, открывая огромную перспективу далеко протянувшихся долин. Кристиан подбросил свою кепку в воздух и испустил громкий крик.
— Смотрите! — сказал он, протягивая руки, как бы желая обнять милую знакомую сцену. — О, смотрите! Вот холмы и леса Интерлакена, а здесь, под обрывами, на которых мы стоим, лежит Лаутербруннен! Хвала Господу, который сделал нашу родную землю такой прекрасной!
Итальянцы улыбнулись друг другу, подумав, что их родная долина Арно гораздо красивее; но сердце моего брата потеплело к мальчику, и он повторил его благодарность в том духе, который принимает красоту как право по рождению и наследство. Теперь их путь лежал через огромное плато, богатое полями и лугами, и усеянное солидными усадьбами, построенными из старого коричневого дерева, с огромными защищающими карнизами и гирляндами индийской кукурузы, свисающими, словно золотые слитки, вдоль резных балконов. У тропинки росла голубая брусника, время от времени они натыкались на дикую горечавку или бессмертник в форме звезды. Затем тропинка зазмеилась возле края пропасти, и менее чем за полчаса они спустились в долину. Сияющий полдень еще не угас на вершинах самых верхних сосен, когда они все вместе ужинали в маленькой гостинице, выходящей окнами на Юнгфрау. Вечером мой брат писал письма, в то время как трое молодых людей прогуливались по деревне. В девять часов они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.
Несмотря на усталость, мой брат не мог заснуть. Та же необъяснимая меланхолия все еще владела им, и когда, наконец, он погрузился в беспокойный сон, ему снились кошмары. К утру он погрузился в глубокий сон и не просыпался до тех пор, пока день быстро не приблизился к полудню. Он, к своему сожалению, обнаружил, что Кристиан давно ушел. Он встал до рассвета, позавтракал при свечах и отправился в путь — «веселый, — сказал хозяин, — как скрипач на ярмарке».
Стефано и Баттисто ждали моего брата; Кристиан поручил им передать ему дружеское прощальное послание и приглашение на свадьбу. Их тоже пригласили, и они собирались пойти; поэтому мой брат согласился встретиться с ними в Интерлакене в следующий вторник, откуда они могли бы легко добраться пешком до Кандерштега, а оттуда — до места назначения — в четверг утром, как раз вовремя, чтобы сопровождать жениха и невесту в церковь. Затем мой брат купил несколько маленьких флорентийских камей, пожелал молодым людям удачи и смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.
Предоставленный теперь самому себе, он вышел со своим альбомом и провел день в долине. На закате он сидел в одиночестве в своей комнате, при свете единственной лампы. Покончив с едой, он придвинулся поближе к огню, достал карманное издание «Очерков об искусстве» Гете и приготовился провести несколько часов за приятным чтением.
Ах, как хорошо я знаю эту книгу, — в выцветшей обложке, — и как часто я слышал его описание того одинокого вечера!
Ночь к этому времени стала холодной и сырой. Влажные поленья потрескивали в очаге, завывающий ветер пронесся по долине, принеся дождь, забарабанивший по стеклам. Мой брат вскоре обнаружил, что читать невозможно. Его внимание беспрестанно отвлекалось. Он снова и снова перечитывал одно и то же предложение, не осознавая его смысла, и погружался в длинные размышления, уводившие далеко в туманное прошлое.
Так проходили часы, в одиннадцать он услышал, как внизу закрылись двери и все домочадцы отправились отдыхать. Он решил больше не поддаваться охватившей его мечтательной апатии. Он подбросил свежих поленьев и сделал несколько кругов по комнате. Затем открыл створку и позволил дождю хлестать себя по лицу, а ветру трепать его волосы, как он трепал листья акации в саду внизу. Так прошло несколько минут, и когда, наконец, он закрыл окно, его лицо, волосы и вся передняя часть рубашки были насквозь промокшими. Расстегнуть рюкзак и достать сухую рубашку было, конечно, его первым побуждением; сбросить одежду, жадно прислушаться и вскочить на ноги, задыхающимся и растерянным, — следующим.