Мисс Кэрью (ЛП)

Я неохотно отвернулся от сверкающих садов и прошел через маленькую боковую дверь, ведущую в верхние комнаты дворца. В то время я был приверженцем старых школ живописи и почти не интересовался работами своих современников; поэтому я вяло бродил из комнаты в комнату, время от времени останавливаясь перед Фландрином или Полем Деларошем, но в целом почти ни на чем не задерживая взгляд.
Наконец, в самом темном углу маленькой, плохо освещенной комнаты, я наткнулся на картину, которая приковала мое внимание в тот момент, когда я ее увидел. Сюжет был: «Каин после убийства Авеля»; имя художника — Камилл Прево.
Пока я жив, мне не забыть трепета, охватившего меня, когда я впервые увидел эту ужасную картину; этот ужасный пейзаж и это еще более ужасное лицо! Убийца стоял на мрачном обрыве, наполовину повернув голову, словно оглядываясь через плечо на зрителя. Алое солнце садилось за мрачный лес на далеком горизонте. Небо и спокойный океан купались в медном сиянии. Змея скользила по зарослям отвратительных сорняков, и далекий стервятник завис в воздухе, словно учуяв первые капли человеческой крови.
Однако каким бы мощным он ни был, замысел имел меньше отношения к эффекту этой странной картины, чем к удивительной поэзии исполнения. В ней присутствовало драматическое единство, которое я нахожу невозможным описать, — атмосфера смерти и ужаса, которая, казалось, пронизывала сам воздух рядом с ней. Лицо Каина было исполнено неземного смысла. Холодный пот выступил у него на лбу видимыми капельками, а глаза казались прикованными к какому-то страшному видению. Море за ним выглядело вязким и безжизненным. Деревья были похожи на похоронные опахала.
Когда я вышел, солнечный свет летнего полудня ослепил мои глаза. Я выбрал тенистую аллею и принялся расхаживать по ней, размышляя о картине. Наступил вечер, но она все еще преследовала меня. Я старался избавиться от ее странного влияния. Я отправился в один из театров, — но смех, музыка, свет были одинаково невыносимы для меня. Потом я вернулся домой к своим книгам, но читать не мог; лег спать, но сон не спешил принести мне облегчение.
Так прошла ночь, и утро снова застало меня в Люксембурге. Я пришел слишком рано и с лихорадочным нетерпением бродил по залу, пока не открылась галерея. Я опять потратил все свое время перед картиной. Я решил скопировать ее. На следующий день я выбрал подходящее место и приступил к исполнению своего замысла.
С этого момента картина начала оказывать странное, таинственное влияние на все мое существо. Я боялся этого, но все же не мог от него избавиться. Мое здоровье страдало; мои нервы были болезненно перенапряжены; мой сон и аппетит пропали. Я вздрагивал при малейшем звуке; я дрожал, пересекая людные улицы. Только в самом процессе рисования моя рука не теряла своей твердости, а мой взгляд — уверенности. Я не мог вынести света свечи без абажура и не мог налить стакан воды, не расплескав его.
Это была всего лишь первая стадия моей болезни. Вторая оказалась еще более печальной.
Болезненное очарование, казалось, теперь привязывало меня к картине, а картину — ко мне. Мне казалось, что я не смогу жить вдали от нее. Каин пришел за мной как живой человек или нечто большее, чем человек, овладев моей волей и пронзив меня ярким ужасом своих глаз. По ночам, когда галерея закрывалась, я часами бродил по окрестностям, не в силах разорвать чары, приковывавшие меня к картине; и когда, наконец, измученный усталостью, я возвращался домой и бросался на кровать, то полночи лежал без сна или спал, и мне снилось то, что преследовало меня при пробуждении.
Не подумайте, что я добровольно стал жертвой этой мономании. Отнюдь нет, я старался избавиться от своих мучений, — я рассуждал, сражался, боролся, — но все напрасно. Это было сильнее меня, и рядом не было никого, кто мог бы помочь мне в моей борьбе. Наконец я почувствовал, что могу умереть или сойти с ума, и оплакивать меня будет некому. Я снова и снова спрашивал себя, какая участь мне уготована? Что я должен делать? К кому обратиться за помощью и сочувствием? Должен ли я написать своим друзьям в Англию? Должен ли я уехать из Парижа? Увы! Я больше не был волен в своих поступках. Я стал рабом картины, и, — ценой жизни или разума, — я чувствовал, что должен остаться.
 
Приближался кризис (полагаю, что мои чувства приходили все в более и более плачевное состояние), когда молодой человек, несколько старше меня, занял свое место в той же комнате и начал копировать картину, удаленную всего на несколько ярдов от той, над которой работал я. Его присутствие раздражало меня. Я чувствовал, что больше не одинок, и боялся, что меня прервут.
Однако он был очень тихим молодым человеком и так уважал мою молчаливость, что я вскоре перестал воспринимать его присутствие. Следует заметить, что его звали Ахилл Дезире Лерой.
Было бы бесполезно и болезненно вдаваться в более детальный анализ моего психического состояния. С каждым днем оно становилось все менее и менее терпимым, так как я с каждым днем становился все менее способным к сопротивлению. Все это теперь имеет в моей памяти черты сна — долгого, яркого, ужасного; но все же сна.
Наконец пришло время, когда тело и разум больше не могли выносить добровольного рабства. День был мрачным и гнетущим, как перед бурей. Ни один глоток воздуха не проникал в мрачный угол, в котором я сидел за работой. Яркие, жестокие глаза Каина, казалось, пронзили самый мой мозг. Мне казалось, что я задыхаюсь. У меня закружилась голова, сердце бешено заколотилось, кисть выпала из пальцев. Внезапно я откинулся на спинку стула, издал отчаянный крик и закрыл лицо руками.
— Вы больны, — сказал голос рядом.
Я обернулся и увидел, что рядом со мной стоит Ахилл Лерой.
— Ничего страшного, — запинаясь, пробормотал я.
Он покачал головой.
— Я наблюдал за вами, — сказал он, — уже несколько дней. Вы больны и нуждаетесь не только в перемене воздуха и обстановки, но и в смене занятия. Эта картина Прево вам не подходит.
— Я должен ее закончить, — ответил я с содроганием.
— Мы обсудим этот вопрос в ближайшее время, — сказал мсье Лерой. — А пока… глоток свежего воздуха окажет вам больше услуг, чем совет. Обопритесь на мою руку и выйдите со мной на полчаса в сад.
Я был послушен, как ребенок, и повиновался ему без единого слова. Он повел меня между деревьями и нашел скамейку в уединенном месте, где мы сели. Некоторое время мы оба молчали. Когда, наконец, мой спутник заговорил, это было сделано для того, чтобы побудить меня отказаться от моего предприятия.
— Вы ошибаетесь, — сказал он, — ставя перед собой такую ужасную задачу. Позвольте мне порекомендовать вам отказаться от нее, прямо сейчас.
— Увы! — ответил я. — Я не могу.
— Почему нет? Если копия предназначена для продажи, она уже достойна восхищения и не нуждается в дополнительных мазках.
— Дело не в этом, — мрачно ответил я. — Я копировал картину для собственного удовольствия, — или, скорее, для моих собственных мучений, — и она овладела мной, от чего я не могу избавиться.
Он посмотрел на меня с сочувственным недоверием.
— Если… если вы пообещаете не считать меня сумасшедшим, — добавил я, — я объясню свои слова.
Он пообещал, и я рассказал ему все, что у меня здесь записано. Когда я закончил свой рассказ, он встал, задумчиво прошелся взад и вперед под деревьями, а затем, вернувшись на свое место рядом со мной, сказал:
— Как незнакомец, я не имею права давать вам советы, но, как собрат по цеху, я чувствую, что мой долг — сделать еще одно усилие. Если вы доверите мне продажу вашей копии, я постараюсь найти вам покупателя. Но я умоляю вас никогда больше не смотреть на оригинал или копию, пока вы живы. Навязывая вам это решение, я руководствуюсь не обычными мотивами. Я знаю, что над картиной тяготеет рок. Я знаю ее историю и историю того, кто ее написал. Если у вас достаточно сил, чтобы слушать меня в течение четверти часа, я расскажу вам об этом так кратко, как смогу.