Мисс Кэрью (ЛП)
Внезапно в дальнем конце комнаты произошло какое-то движение; по залу прошелестел шепот; зрители расступились, игроки подвинулись, пропуская того, кто подошел и занял свое место среди них. Такое уважение проявляется только к тем, кто играет часто и по-крупному. Кто же был этот уважаемый игрок? Альберт фон Штейнберг.
Крик ужаса сорвался с бледных губ молодой девушки в другом конце зала. Увы! Это точно он! Он не слышит и не обращает внимания ни на что вокруг себя. Он даже не смотрит в ее сторону. Он принимает уважение окружающих как нечто само собой разумеющееся; он садится и достает из кармана золото и пачку банкнот; ставит крупную сумму; и начинает играть со всей хладнокровной дерзостью того, чья вера в собственную удачу непоколебима и кто является совершенным мастером игры. Кроме того, он довел свое самообладание до той точки, которая достигается только годами практики. Было восхитительно видеть его таким бесстрастным. Черты его лица были неподвижны и невыразительны, как у статуи; в непоколебимой серьезности его взгляда присутствовало что-то ужасное; сами его движения едва ли походили на движения человека, подверженного человеческим слабостям и человеческим эмоциям; а правая рука, которой он ставил на кон и сметал золото, была жесткой и бесстрастной, как у командора в «Дон Жуане».
Барон больше не мог сдерживать свое негодование. Оставив дочь с ее друзьями, он обошел столы и подошел к стулу молодого человека. Он уже был готов схватить игрока за руку, когда его собственную насильно схватили и удержали. Он обернулся и увидел знаменитого прусского врача, стоявшего рядом с ним.
— Остановитесь, ради всего святого! — воскликнул тот. — Не заговаривайте с ним. Вы даже не представляете, какой вред можете ему причинить!
— Но моя цель именно такова. Я собираюсь испортить ему игру, — этому беспринципному лицемеру!
— Вы убьете его.
— Чепуха!
— Я говорю совершенно серьезно. Взгляните на него. Он спит! Внезапное потрясение может стать причиной его смерти. Вы этого не видите, но это вижу я. Я изучаю это явление, и никогда не видел более примечательного случая сомнамбулизма.
Врач некоторое время продолжал вполголоса беседовать с бароном. Вскоре банк подал сигнал; игроки встали; столы закрылись на этот вечер; и граф фон Штейнберг, собрав свой огромный выигрыш, отодвинул стул и вышел из комнаты, пройдя рядом с бароном, но не видя его.
Они последовали за ним по улице к его собственной двери. Он вошел с помощью своего ключа и беззвучно закрыл за собой дверь. В его окне не было света, в доме никто не проснулся. Никто, кроме этих двоих, не видел, как он вошел.
На следующее утро, когда граф проснулся, он обнаружил на своем столе большую кучу золота, чем когда-либо прежде. Он с содроганием пересчитал их и получил сумму более 44 000 флоринов.
Снова раздался стук в дверь его комнаты. На этот раз он даже не пытался спрятать деньги; и когда барон и врач вошли, он был слишком несчастен, чтобы даже удивиться при виде незнакомца.
— Вы снова пришли сказать мне, что я игрок! — в отчаянии воскликнул он, указывая на золото, и безвольно опустил голову на руки.
— Я говорю это, граф, потому что я это видел, — ответил барон, — но, в то же время, я пришел просить у вас прощения за то, что произошло во время нашей последней встречи. Вы играли, но вы не игрок.
— Да, — перебил врач, — ибо сомнамбулы часто совершают те самые действия, которые больше всего ненавидели бы, если бы находились в бодрствующем состоянии. Но ваш случай не безнадежен. У вас просто функциональное расстройство, и я легко могу вас вылечить. Однако, может быть, — добавил он, улыбаясь, — вы не хотите потерять столь выгодную болезнь. Вы можете стать миллионером.
— Нет, доктор! — воскликнул граф. — Я отдаю себя в ваши руки. Вылечите меня, умоляю вас!
— Хорошо, хорошо, для этого еще достаточно времени, — вмешался барон. — Прежде всего, давайте пожмем друг другу руки и будем друзьями.
— Я испытываю такой ужас перед игрой, — ответил невольный игрок, — что немедленно верну эти деньги в банк. Смотрите, здесь в общей сложности 130 000 флоринов!
— Послушайте моего совета, Альберт, — сказал барон, — и не делайте ничего подобного. Предположим, что во сне вы потеряли 130 000 флоринов, как вы думаете, банк вернул бы вам их? Нет, нет, не испытывайте никаких угрызений совести. Ваш отец проиграл более чем в три раза больше этой суммы за этими самыми столами, — это лишь частичная компенсация. Оставьте себе свои флорины и возвращайтесь со мной в мой отель, где вас ждет Эмма. У вас 130 000. Я прощу остальные 70 000, на которых я раньше настаивал, и вы сможете компенсировать это любовью. Вы довольны или все еще собираетесь вернуть деньги в банк?
* * *История не сохранила ответа влюбленного; во всяком случае, он покинул Эмс в тот же день в компании барона фон Гогендорфа и его хорошенькой дочери. Говорят, что рецепты ученого врача уже повлияли на излечение, и «Франкфуртский журнал» объявляет о приближающемся браке фрейлейн фон Гогендорф с Альбертом, графом Штейнбергом.
ГЛАВА Х
НОМЕР ТРИ
Я простой человек, и вы, возможно, захотите услышать от меня простое изложение фактов. Некоторые из этих фактов лежат за пределами моего понимания. Я не претендую на то, чтобы объяснить их. Я знаю только, что все случилось так, как я собираюсь рассказать, и что я готов поклясться в правдивости каждого моего слова.
С ранней юности мне приходилось самому заботиться о себе, я рос в районе Поттерис, что в Вустершире. Я был сиротой, и мои самые ранние воспоминания связаны с большой фарфоровой мануфактурой, где меня использовали на подручных работах, зачастую грошовых, но я был рад и этому, и спал на чердаке над конюшней. Это были трудные времена, но по мере того, как я становился старше и сильнее, все стало налаживаться, особенно после того, как бригадиром стал Джордж Барнард.
Джордж Барнард принадлежал к протестантам, — хотя мы, мы в основном, ими не были, — трезвомыслящий, с ясной головой, немного угрюмый и молчаливый, но, как говорится, свой парень до мозга костей, — и он стал моим лучшим другом в то время, когда я больше всего в нем нуждался.
Он избавил меня от работы по двору и поставил к обжиговой печи. Он внес меня в бухгалтерские книги, и назначил фиксированную ставку заработной платы. Он помог мне оплатить учебу в вечерней школе — четыре вечера в неделю; и он брал меня с собой по воскресеньям в часовню на берегу реки, где я впервые увидел Лию Пейн. Она была его возлюбленной и такой хорошенькой, что я забывал проповедника и всех остальных, когда смотрел на нее. Когда она присоединялась к пению, я не слышал другого голоса, кроме ее. Если она просила у меня сборник гимнов, я обычно краснел и дрожал. Я верю, что боготворил ее — глупо, нелепо; и я думаю, что поклонялся Барнарду почти так же слепо, хотя и по другой причине. Я понимал, что обязан ему всем. Я знал, что он спас меня, — мое тело и разум, — и я смотрел на него так, как дикарь мог бы смотреть на миссионера.
Лия была дочерью водопроводчика, жившего рядом с часовней. Ей было двадцать, а Джорджу лет тридцать семь — тридцать восемь. Злые языки утверждали, что у них слишком большая разница в возрасте; но она была такой серьезной, и они любили друг друга так искренне, что, если бы в самый начальный период их отношений ничего не произошло, я не думаю, чтобы вопрос о возрасте когда-либо нарушил счастье их супружеской жизни. Однако, что-то вмешалось в их жизнь, и этим чем-то был француз по имени Луи Ларош. Он был художником по фарфору, ему доводилось работать в Севре; и наш хозяин, как утверждали, нанял его на три года, за такую плату, какую никто из наших людей, даже самых искусных, не мог надеяться получить. Это случилось примерно в начале или середине сентября, когда он впервые появился среди нас. Он выглядел очень молодо, был маленьким, темноволосым и хорошо сложенным; у него были маленькие белые мягкие руки и шелковистые усы; он говорил по-английски почти так же хорошо, как я. Никому из нас он не нравился, но это было вполне естественно, учитывая, как его ставили на голову выше любого англичанина, работавшего на фабрике. Кроме того, хотя он всегда улыбался и был вежлив, мы не могли не видеть, что он считал себя намного лучше всех нас, и это было неприятно. Также не было приятно видеть, как он прогуливается по городу, одетый как джентльмен, когда рабочее время закончилось; курит хорошие сигары, в то время как мы вынуждены довольствоваться трубкой обычного табака; нанимает лошадь по воскресеньям днем, когда мы тащимся пешком; и получает удовольствие, как будто мир создан для того, чтобы он наслаждался, а мы работали.