Мисс Кэрью (ЛП)
«МАДАМ, на меня возложена обязанность сообщить вам печальную весть о смерти мистера Б. Он серьезно заболел во время путешествия на Мадейру и скончался до того, как мы прибыли в порт Фуншала. Я прилагаю прядь его волос и это кольцо, которое он обычно носил.
Остаюсь, мадам, и т. д., и т. д.».
Вы видите, что моя история, в конце концов, банальна; но, возможно, теперь вы не удивитесь, когда я скажу, что Новый год был самым счастливым и самым печальным праздником в моей жизни.
ГЛАВА VIII
ХУДОЖНИК ИЗ РОТТЕРДАМА
Мой отец был торговцем и винокуром в Шейдаме, на Маасе. Не будучи богатыми, мы, тем не менее, не испытывали недостаток в общении. Нас навещали и принимали несколько старых друзей; мы иногда ходили в театр; у моего отца был свой сад с тюльпанами и беседка недалеко от Шейдама, на берегу канала, который соединяет город с рекой.
Но мои отец и мать, чьим единственным ребенком я был, лелеяли одну честолюбивую мечту; к счастью, она совпадала с моей: они хотели, чтобы я стал художником. «Дайте мне только взглянуть на картину Франца Линдена в галерее Роттердама, — сказал мой отец, — и я умру счастливым». Итак, в четырнадцать лет меня забрали из школы и отдали в классы Мессера Кеслера, художника, живущего в Делфте. Здесь я добился таких успехов, что к тому времени, когда мне исполнилось девятнадцать лет, меня перевели в студию Ханса ван Рооса, потомка знаменитой семьи. Ван Роосу было не более тридцати восьми или сорока лет, и он уже приобрел значительную репутацию художника, пишущего портреты и священные сюжеты. В одной из наших лучших церквей был его алтарь; его работы занимали почетное место в течение последних шести лет на ежегодной выставке; а для портретов он выбирал среди своих покровителей большинство богатых торговцев и бургомистров города. Действительно, не могло быть никаких сомнений в том, что мой учитель быстро приобретал состояние, соизмеримое с его популярностью.
И все же он не был веселым человеком. Ученики шепотом говорили, что он рано разочаровался в жизни — что он любил, был помолвлен, но накануне женитьбы был отвергнут дамой ради более богатого поклонника. Он приехал из Фрисландии, на севере Голландии, когда был совсем молодым человеком. Он всегда оставался мрачным, бледным, любящим труд. Он был убежденным кальвинистом. Он экономил на домашних расходах и был щедр к бедным: это мог сказать вам каждый, но никто не знал больше.
Число его учеников было ограничено шестью. Он постоянно заставлял нас работать и едва позволял нам перекинуться словом друг с другом в течение дня. Тихо стоя среди нас, когда свет падал на его бледное лицо, и, погрузившись в мрачные складки своего длинного черного халата, он сам выглядел почти как какой-то строгий старый портрет. По правде говоря, мы все его немного побаивались. Не то чтобы он был чрезмерно суровым и властным: напротив, он был величественным, молчаливым и холодно вежливым; но в его вежливости было что-то гнетущее, и мы не ощущали спокойствия в его присутствии. Никто из нас не жил под его крышей. Я жил на соседней улице, на втором этаже; двое моих сокурсников занимали комнаты в том же доме. Мы обычно встречались по вечерам в комнатах друг друга и совершали экскурсии по выставкам и театрам; иногда летним вечером мы нанимали прогулочную лодку и проплывали милю или две вниз по реке. Тогда мы были веселы и, уверяю вас, не так молчаливы, как в мрачной студии Ханса ван Рооса.
Мне не терпелось извлечь максимум пользы из наставлений моего учителя. Я быстро совершенствовался, и вскоре мои картины превзошли картины остальных пяти учеников. Мне не нравилось рисовать что-то на библейские темы, в отличие от ван Рооса, я скорее тяготел к сельскому стилю Бергема и Пола Поттера. Мне доставляло огромное удовольствие бродить по пышным пастбищам; наблюдать янтарный закат; стада, возвращающиеся домой на молочную ферму; ленивые ветряные мельницы; спокойные чистые воды каналов, едва взъерошенные прохождением общественного treckschuyt [3]. В изображении сцен такого рода:
Медленный канал, долина с желтыми цветами,Берег, поросший ивами, скользящий парус— я был лучшим. Мой хозяин никогда не хвалил меня ни словом, ни взглядом; но когда однажды мой отец приехал из Шейдама навестить меня, он отвел его в сторону и сказал ему неслышным для остальных голосом, что «мессер Франц сделал бы честь профессии», что так восхитило достойного винокура, что он сразу же взял меня с собой на целый день и, дав мне пятнадцать золотых монет в знак своего удовлетворения, пригласил меня пообедать со своим другом бургомистром фон Гаэлем. Для меня это был насыщенный визит. В тот вечер я впервые влюбился.
Я думаю, мало кто в то время стал бы отрицать личную привлекательность Гертруды фон Гаэль; и все же я знаю, что меня очаровали не столько ее черты, сколько мягкий голос и нежная женская грация. Несмотря на столь юный возраст, она с достоинством и воспитанностью исполняла обязанности за столом своего отца. Вечером она спела несколько милых немецких песен под свой собственный простой аккомпанемент. Мы говорили о книгах и поэзии. Я нашел ее хорошо начитанной в английской, французской и немецкой литературе. Мы говорили об искусстве, и она обнаружила в себе и здравый смысл, и живость.
Когда мы прощались вечером, бургомистр тепло пожал мне руку и сказал, чтобы я приходил почаще. Мне показалось, что голубые глаза Гертруды заблестели, когда он это сказал, и я почувствовал, как краска быстро прилила к моим щекам, когда поклонился и поблагодарил его.
— Франц, — сказал мой отец, когда мы снова оказались на улице, — сколько тебе лет?
— Всего двадцать два, сэр, — ответил я, несколько удивленный вопросом.
— Ты не будешь зависеть от своей кисти, мой мальчик, — продолжал мой отец, опираясь на мою руку и оглядываясь на высокий особняк, который мы только что покинули. — Я не был ни расточительным, ни неудачливым, и я буду гордиться тем, что оставлю тебе приличный доход после моей смерти.
Я молча склонил голову и задумался, что последует дальше.
— Бургомистр фон Гаэль — один из моих самых старых друзей, — сказал мой отец.
— Я часто слышал, как вы говорили о нем, сэр, — ответил я.
— И он богат.
— Так я и должен был предположить.
— У Гертруды будет прекрасное состояние, — сказал мой отец, как бы размышляя вслух.
Я снова поклонился, но на этот раз довольно нервно.
— Женись на ней, Франц.
Я отпустил его руку и попятился.
— Сэр! — Я запнулся. — Я… я… жениться на фрейлейн фон Гаэль!
— Скажите на милость, сэр, почему бы и нет? — сказал мой отец, резко останавливаясь и опираясь обеими руками на верхнюю часть своей трости. Я ничего не ответил.
— Почему бы и нет, сэр? — с напором повторил мой отец. — Что вы могли бы пожелать лучшего? Молодая леди красива, с хорошим характером, образованна, богата. Так вот, Франц, если бы я думал, что ты оказался таким дураком, чтобы завести какую-то другую привязанность без…
— О, сэр, вы несправедливы ко мне! — воскликнул я. — Я, действительно, не совершил ничего подобного. Но ты думаешь, что… что она согласится выйти за меня?
— Попробуй, Франц, — добродушно сказал мой отец, беря меня под руку. — Если я не очень ошибаюсь, бургомистр был бы так же доволен, как и я; а что касается фрейлейн — женщин легко завоевать.
К этому времени мы уже подошли к двери гостиницы, где должен был ночевать мой отец. Когда он уходил от меня, его последними словами были:
— Попробуй, Франц, попробуй.
С этого времени я стал частым гостем в доме бургомистра фон Гаэля. Это был большой старомодный особняк, построенный из красного кирпича и расположенный на знаменитой линии домов, известной как Бумпджес. Далее лежала широкая река, переполненная торговыми судами, на мачтах которых развевались флаги всех торговых наций мира. Высокие деревья с густой листвой росли вдоль набережных, и солнечный свет, пробиваясь сквозь их листву, освещал просторные гостиные дома Гертруды.