Мисс Кэрью (ЛП)
— Это, — воскликнул я, открывая «Путеводитель по континентальным железным дорогам», страница 185, - это тот самый прекрасный и живописный город Сен-Валери-сюр-Сомм, который ты, и только ты, обманщик! Побудил меня посетить?
О, Брэдшоу! Я верил, что ты искренний,И я был благословлен в своей вере;Но теперь я скорблю…Я замолчал. Мои чувства не позволяли мне продолжать; а так как время близилось к шести, я встал и поплелся ужинать.
У меня нет желания сохранять ни записи, ни воспоминания об этой унылой трапезе; но, несомненно, этот счет в шестнадцать франков должен лежать тяжелым грузом на совести хозяина «Золотого льва»!
Бутылка невзрачного бордо, экземпляр «Монитора» четырехдневной давности, пара сигар и приятная игра в бильярд в общей комнате с интеллигентным молодым бретонцем, который сказал мне, что он коммивояжер, помогли скоротать остаток вечера и на некоторое время отвлечь мое внимание от темы моего ночлега. Однако по мере того, как шли часы, я не мог не думать об этом, и чем ближе становилась минута, когда я должен был подняться в свой номер, тем больше мне не хотелось этого делать. Правда заключалась в том, что я испытывал почти детское отвращение не только к своей комнате в «Короне», но и к обстановке самой гостиницы, к ее хозяину, ее завсегдатаям и ее древней горничной. Я напрасно рассуждал сам с собой; это чувство было сильно во мне, и в одиннадцать часов, когда мой новый знакомый пожелал мне спокойной ночи, а остальные гости разошлись, я уже почти решил провести ночь на диване в «Золотом льве», а не в комнате, которую занял. Но мне было стыдно признаться в своей слабости, и поэтому снисходительный официант с поклоном выпроводил меня.
Луна уже взошла, начался прилив. Узкое течение уже превратилось в широкий сверкающий поток, и некоторые из самых дальних лодок, которые днем лежали, растянувшись на иле, словно выброшенные на берег киты, всплыли, удерживаемые буйками или якорем. Ночь была чудесной, и я бы с удовольствием задержался еще на какое-то время, но боялся обнаружить, что двери гостиницы окажутся закрыты для меня. Это была ненужная предосторожность. Ночная торговля в «Короне», казалось, находилась в более процветающем состоянии, чем дневная; а из-за пения, смеха и табачного дыма, которые доносились из бара, я не смог найти никого, кто мог бы позаботиться обо мне, поэтому тихо взял свечу и прокрался в свою комнату.
Огонь был зажжен и почти погас, комната выглядела почти такой же неуютной, как и когда я увидел ее в первый раз. Первым делом я попытался запереться, но ключ был ржавый и не поворачивался, а засова нигде не было; следующим моим шагом было задернуть шторы, подбросить побольше дров на угли и устроиться так удобно, как только позволят обстоятельства. Прошло много времени, прежде чем я смог преодолеть свое беспокойство настолько, чтобы лечь спать, но даже тогда я снял только ботинки и галстук и лег в одежде.
Одинокая прибрежная гостиница; банда буйных гуляк; дверь, которую нельзя запереть! Что бы я ни делал, я не мог не думать об этом; или, если мне и удавалось это на несколько мгновений, то только для того, чтобы задуматься о чем-то худшем. Я вспомнил ужасные истории, которые когда-либо читал или слышал, о комнатах с двуспальными кроватями, полуночных убийствах и неизвестных телах, выброшенных в море. Я вспомнил одну историю о кровати, которая провалилась сквозь пол, и другую о кровати, которая задушила своего обитателя с помощью опускающегося балдахина. Мне стало интересно, умирал ли кто-нибудь когда-нибудь в этой комнате, и увижу ли я при мерцающем свете камина бледное лицо, смотрящее на меня из-за занавесок другой. Короче говоря, я сильно нервничал и позволил своему воображению оказаться во власти призраков, «убийств, грабежей и злодейств», пока, наконец, не почувствовал себя в состоянии натянуть одеяло на голову; я принялся считать воображаемых овец, пока не заснул.
Мне снился сон; но, кроме того, что он был болезненным и запутанным, я ничего о нем не помню. Я также не знаю, как долго я спал. Может быть, прошло всего несколько минут, а может быть, и час; но когда я проснулся, то мгновенно осознал присутствие человека в комнате. Лежать совершенно неподвижно и оставить покрывало закрывать мою голову и лицо, было результатом моего первого порыва; слушать, затаив дыхание, — второго.
Тяжелые шаги по полу — свеча, с громким стуком поставленная на стол — придвинутый к камину стул — и продолжительный зевок убедили меня, что незваный гость был один. Вскоре он подбросил в огонь еще одно полено, а после этого комнату наполнил запах грубого табака. В этот момент, преодолев свои первые страхи, я почувствовал сильное желание заявить о своем присутствии; но почему-то колебался и, наполовину из любопытства, наполовину из опасения, лежал неподвижно и прислушивался.
Так прошло четверть часа или больше; несколько гуляк из зала гостиницы вышли, распевая и шумно прощаясь с теми, кто остался. Затем на лестничной площадке пробили часы, и мой сосед, беспокойно поерзав на своем месте, встал и зашагал между окном и дверью. Затем открыл створку и высунулся наружу, после чего я осмелился приподнять угол одеяла; из-за мягкости ночи, тепла огня и гнетущей духоты моего укрытия я чуть не задыхался. Я сделал глоток прохладного воздуха и бросил взгляд на грузного широкоплечего мужчину в свободном пальто и шерстяной шапке — больше я ничего разглядеть не смог. Едва он выглянул наружу, как поспешно поздоровался с кем-то внизу.
— Поднимайся, — услышал я его голос. — Поднимайся. Здесь все спокойно!
С этими словами он закрыл окно — я съежился под покрывалом — на лестнице послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел еще один мужчина.
— Все в порядке? — нетерпеливо спросил пришедший первым, и, как ни странно, мне показалось, что я слышал его голос раньше.
— В полном, — ответил другой, опуская на пол какую-то тяжелую ношу и глубоко, с облегчением, вздыхая. — Но мне пришлось пройти больше мили, а это весит столько, сколько, должно быть, сам дьявол!
— Ты никого не встретил?
— Черт возьми! Я столкнулся лицом к лицу с городским полицейским как раз напротив пристани вон там; но я коснулся своей фуражки и сказал: «Доброй ночи»; я пошел своей дорогой, а он пошел своей. Нам нечего бояться, если только мы сможем выйти в море до рассвета!
— Да, но до прилива еще час, а они пришвартовали ее так близко к берегу, что только прилив сможет ее поднять! Проклятые дураки!
— И мы должны ждать здесь еще час?
— Черт возьми! Но тут уж ничего не поделаешь!
Вновь прибывший сильно ударил кулаком по столу и пробормотал несколько ругательств, половина из которых была мне совершенно непонятна. Каким-то образом его голос, как и голос его спутника, поразил меня, — мне показалось, что я слышал его также, — и мое любопытство разгорелось до предела. Если бы я только мог довериться мраку этой части комнаты и рискнуть выглянуть еще раз! Как раз в тот момент, когда я собирался решиться на это, второй незнакомец заговорил снова.
— У тебя есть чего-нибудь выпить? — спросил он угрюмо.
— Выпить! — эхом отозвался другой. — Разумеется, есть! Держи, приятель, вот тебе фляжка настоящего старого голландского джина, если тебя это устроит!
Удовлетворенный рык, глубокий вздох и шлепок губ — вот что последовало в ответ. Я больше не мог сопротивляться своему любопытству. Я осторожно стянул одеяло до уровня глаз, затаил дыхание и выглянул наружу.
Оба они были моряками, и второй носил почти такую же одежду, как и первый — костюм, в который обычно одевают контрабандистов на сцене, но который в реальной жизни в основном ограничивается моряками французских и голландских торговых судов и нашими собственными рыбаками с северного побережья. Первый пришедший сидел спиной ко мне, но другой, который протягивал фляжку через стол, повернулся лицом прямо ко мне. Это было смуглое, угрюмое лицо, и я был уверен, что видел его раньше. Но когда мы встречались? И где? Это были трудные вопросы, и чем дольше я смотрел, тем больше мне становилось непонятно, как на них ответить. Это было похоже на лицо, увиденное во сне, но только наполовину запомнившееся — странное и в то же время знакомое — похожее и непохожее одновременно!