Следопыт (ЛП)

Дерьмо случается.
Меня погрузили под вращающиеся лопасти вертолета, и я снова потерял сознание. Я пришел в себя в каком-то полевом госпитале. Я догадался, что нахожусь в Кувейте. Я огляделся вокруг. Повсюду были военные врачи в жестких белых медицинских халатах и с планшетами. Плюс медсестры. Это было похоже на сцену из сериала «M*A*S*H».
Краем глаза я заметил фигуру, стоявшую у кровати. Он был одет в нечто вроде ужасно заляпанной грязью униформы и щеголял густой щетиной. Это был Стив. Интересно, какого хрена он здесь делал? Почему этот шутник и бездельник? Почему не Джейсон? Или Трикки?
Подошла медсестра. Я увидел, как загорелись глаза Стива. Они следили за каждым ее движением. Теперь я понял. Я точно знал, почему здесь был именно Стив, а не кто-то другой. Медсестры.
Я увидел, как медсестра начала срезать с меня одежду, используя для этого ножницы. Моя форма была порвана и пропитаны грязью, кровью и дерьмом, и она выбросила то, что от нее осталось, в мешок для мусора, стоявший рядом с ней. Она добралась до моих штанов, и мне удалось подать сигнал, что я хочу, чтобы она остановилась.
Она приподняла кислородную маску, чтобы я мог говорить.
— В меня стреляли … Несколько дней назад … Через штаны.
Мне удалось дать ей понять, что я хочу оставить брюки себе. Каким-то образом, несмотря на полный бардак, в котором я находился, это было важно для меня. Это было единственное, что осталось у меня на память о миссии всей моей жизни, о самоубийственном бегстве на юг из Калат — Сикара, плюс к поясу была пришита моя шелковая карта побега.
Я попросил ее отдать их Стиву на хранение. Сделав это, я понял, что он меня не слушает. Он смотрел ей в лицо своим самым соблазнительным взглядом, говорящим «доверься мне и ложись в постель». Вот ублюдок.
Каким-то образом я просто знал, что больше никогда не увижу эти штаны. Если бы Трики был здесь, я бы поспорил на свою жизнь, что он вернул бы их домой с войны ради меня. Но не Стив. Он был там только ради одного — женщин. Я не держал на него зла. Он был тем, кем был. Как только медсестра ушла, Стив решил, что может уделить мне немного внимания.
Он неловко пожал плечами.
— Приятель, мне чертовски жаль, что я перевернул машину. Я не видел …
Я заставил его замолчать взмахом руки и жестом пригласил подойти ближе. Он приблизил свое лицо к моему.
— Это не твоя вина, приятель, — пробормотал я. — Мы оба пропустили обрыв. Никто не виноват. Ну, как там медсестры, ты, пижонский ублюдок?
Пара специалистов пришли поговорить со мной. Они объяснили, что они хирурги-травматологи, работающие здесь как резервисты Территориальной Армии. Они сказали мне, что я вернусь в Великобританию через двенадцать часов. Мои легкие были полны крови и воды, так что мне приходилось дышать кислородом. Они были здесь, чтобы откачать жидкость из полости моего легкого. Они вставили мне под правую подмышку какое-то большое игольчатое устройство и объяснили, что вода и кровь со временем откачаются.
Проходили часы. Меня поместили в какой-то кокон. Я вообще не мог пошевелиться. Там было действительно уютно и тепло. Я догадался, что у меня много сломанных костей, отсюда и вся эта амортизация. Меня отправили на аэродром. Мы немного поболтались там. Слышался визг и завывание взлетающих и садящихся реактивных самолетов. Я убивал время, наблюдая, как Стив очаровывает медсестер и подшучивает над ними. Наконец, мы начали подниматься на борт военного самолета со снятыми сиденьями.
Мне не нужно было шевелить ни единым мускулом, и это было здорово, потому что я не мог. Меня положили на носилки с прикрепленными к ним трубками, пакетами и капельницами. Со мной были две медсестры, и они присматривали за мной, пока мы не доберемся до Великобритании. Стив ушел, напоследок пошутив и посмеявшись надо мной, а также сказав несколько комплиментов медсестрам. Мне показалось, что я видел, как клочок бумаги переходил из рук в руки. Номера телефонов. Скользкий тип.
Мы взлетели, и я погрузился в мертвецкий сон.
Я пришел в себя, лежа на койке в больнице Тонтон. Я находился в задней части палаты, и мое тело было утыкано трубками и иглами. Я испытывал, мягко говоря, некоторый культурный шок. Я был отнесен к категории ОСР (очень серьезно ранен), поэтому они решили поместить меня в палату для престарелых и умирающих. Средний возраст, должно быть, был семьдесят пять с лишним.
 
Менее двадцати четырех часов назад я был в Ираке, выполняя свою вторую миссию в тылу врага. Я был там со своими товарищами, сражаясь за свою жизнь. Теперь я был раздавлен нашим «Лендровером», так что моя война закончилась, и меня поместили в палату с теми, кто был при смерти. Я решил, что они поместили меня сюда, потому что мой прогноз был таким же.
Подошла симпатичная молодая медсестра. Она присела на мою кровать и спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. Я начал плакать. Я не знал, почему и зачем, но я не мог сдержать слез. Она обняла меня и сказала, что все будет хорошо. От нее приятно пахло. Ее кожа была мягкой. Я потерял сознание в ее объятиях.
Когда я снова проснулся, моя мать была рядом. Я испытал огромное чувство облегчения при одном только ее виде. Я знал, что она разберется во всем этом и разберется с этим дерьмом. И действительно, она перевела меня в отдельную палату, где я мог побыть наедине со своей капельницей с морфием, своим одурманенным мозгом и своими мрачными мыслями.
В течение следующих нескольких дней мне сделали десятки рентгеновских снимков. У меня было сломано восемь ребер с правой стороны. У меня было сильно вывихнуто плечо. У меня были повреждены легкие. Но главная проблема была с правым плечевым сплетением (сетью нервов). У меня было серьезное повреждение нерва на правой руке. На самом деле, он был настолько сильно поврежден, что я, возможно, никогда больше не смогу им воспользоваться. Моя правая рука могла бы остаться иссохшей и мертвой на всю оставшуюся жизнь, оставшись болтаться рядом с моим телом.
Это была моя правая рука. Моя стреляющая рука. А без этого у меня больше не было причин быть Следопытом. Но, по крайней мере, я был жив.
Прошла неделя, и меня отпустили на попечение моей матери. Я был завернут в одеяла и все еще принимал морфий, но, по крайней мере, я был вне того места, куда людей отправляли умирать. Когда я добралась до красивого коттеджа моих родителей в Линкольншире, папа помог мне войти в дом и лечь на диван. Было так приятно снова увидеть его.
На кофейном столике лежал коричневый конверт. Он выглядел официальным и был адресован мне. Моя мама открыла его. Это было шаблонное письмо от Министерства обороны. В нем говорилось, что из-за моих травм я был переведен из Следопытов в список Игрек. Это был армейский список больных и раненых. У меня больше не было подразделения. Я был вне Следопытов. Это было похоже на сильный пинок под зад.
Моя мама объяснила, как они узнали о том, что я был ранен. Она слышала, как хлопнула садовая калитка и захрустели листья под ногами. Она заглянула в дверь и увидела мужчину с мрачным лицом в костюме, идущего по садовой дорожке. Она упала на пол, крича: «Нет!». Мой папа упал на пол и обнял ее, плача.
Мужчина в темном костюме приложил рот к почтовому ящику и крикнул:
— Все в порядке! Дэвид не умер! Он просто ранен.
Я только однажды видел, как мой отец плакал, и это было после смерти его матери. Это был всего лишь второй раз, когда я вообще слышал, чтобы он плакал. Если я не знал этого раньше, то теперь я знал, как сильно мои родители любили меня и заботились обо мне. Они уложили меня на диван в гостиной, накрыв пуховым одеялом. Мне было невозможно заснуть, так болели сломанные ребра.
На следующий день пришло еще одно письмо, а также длинная посылка странной формы. Конверт выглядел шикарно. Это было письмо от принца Чарльза, собственноручно подписанное, на его бумаге с гербом Биркхолла. Я прочитал его, и оно развеселило мою душу.
«Дорогой Дейв,
Я услышал об ужасном несчастном случае, который произошел с Вами в Ираке, и просто хотел написать и передать Вам мои самые наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Я рад слышать, что Вы скоро сможете выписаться из больницы.