Heartstream. Поток эмоций
— Ты помнишь это слово в слово? — вставляет Полли. Она спрашивает скептически, как будто думает, что я пытаюсь обмануть ее. Она села и положила пистолет на стол, но ее рука все еще находится в паре дюймов от него. — Четыре года спустя?
— Я… — я морщусь. — Ей только поставили диагноз, и все, что я слышала, это слово «рак». Я не понимала, что это может растянуться на годы. Поэтому первую пару недель по вечерам я записывала все, что она говорила, все наши разговоры, которые могла вспомнить, как будто я думала, что таким образом могу сохранить ей жизнь. С тех пор как она умерла, я перечитываю их.
Полли вздрагивает и слегка покачивается, словно ее ударили.
— Понятно, — говорит она. — К чему эта история?
— Как мама заставила твоего психиатра делать то, что она ему говорила? Она угрожала разместить его хозяйство там, где его увидят люди. Она шантажировала его. Так же, как она поступила со мной.
Я вспоминаю, как она ходила по дому, расставляя тарелки и выравнивая стопки бумаг. Все поправить.
— Маме нравился порядок. Ей нравилась систематичность. Ей нравились привычки и рутина. У нее были свои правила, и она придерживалась их.
— Всему свое место, — говорит Полли, — и всё на своих местах.
— Именно. Итак, мы имеем женщину со склонностью к шантажу, которая создала компанию по кибербезопасности, вступила в заговор с отцом твоего ребенка и нынешним мэром этого города, чтобы незаконно заключить тебя в психиатрическую больницу и украсть твоего ребенка, чтобы воспитать его как своего.
Я думала, что мне будет тяжело сказать это, но голос даже не дрогнул. Я говорю как робот на кассе супермаркета. Удивительно, как можно приспособиться, оказавшись в ловушке наедине с вооруженной и очень, очень обиженной женщиной.
— Она знает самый страшный секрет этого человека, человека, которому подчиняется каждый мент в Лондоне, и, кроме того, она знает, что он в курсе, что она это знает. С чего мы решили, что у нее не был припрятан компромат и на него — на случай, если он когда-нибудь выступит против нее?
Она смотрит на меня. На мгновение надежда освещает ее лицо, но затем она хмурит брови.
— Но здесь ничего нет! — у нее вырывается разочарованный крик, похожий на собачий вой. — Я посмотрела везде. Я перерыла тут все вверх дном, пока искала. Должно быть, она выбросила или удалила улики.
— Ты же сама говорила: она никогда ничего не выбрасывала. Особенно если это было что-то полезное. У нее были ящики, заполненные старыми открытками на дни рождения на случай, если ей понадобится подсунуть что-то под ножку стола. Она даже хранила старую упаковку…
Я замолкаю, и Полли внимательно смотрит на меня.
— Эми?
— Да?
— Ты не закончила свою…
— Да.
Я проскальзываю мимо нее сквозь узкий дверной проем кухни, достаточно близко, чтобы почувствовать запах пота, впитавшегося в жилет с поддельной бомбой, и бегом несусь вверх по лестнице.
— Эми? Эми! — тревожно кричит она позади меня, и я слышу стук ее ног по ступенькам.
Я влетаю в спальню мамы и папы и вспоминаю, как то же самое я делала пять лет назад, с той же спешкой, только тогда от рвения, а не от страха. Я спешу за Чарли, потому что сегодня Рождество, и у нас в руках чулки. Мама и папа проснулись и полны сил, и вскоре нас окружает лунный ландшафт из мятой оберточной бумаги, наши с Чарли губы перемазаны шоколадом, как у клоунов помадой, а потом мы спускаемся вниз, к елке, где стоят большие подарки, и меня переполняют надежда и тревога, потому что в этом году я выбирала подарок от нас с Чарли, и я очень, очень хочу, чтобы он ей понравился.
И вот она открывает его так, как обычно открывает все свои подарки: прорезая скотч плоским лезвием кухонного ножа, снимая его с аккуратностью хирурга, разворачивая бумагу и осторожно складывая ее. Она ахает, и ее лицо сияет от искреннего удовольствия, и я тоже свечусь, когда она берет подарок в руки и разглядывает его.
Это изящное подарочное издание «Приключений Алисы в Стране чудес» в бархатном сером футляре, с иллюстрациями Тенниела и тиснением красивой золотой фольгой на обложке.
И вот я смотрю сейчас на эту книгу, лежащую в раскрытом виде на полу, посреди хаоса, который Полли устроила в комнате моих родителей. Перед ней болеро, измятое и перекрученное, как упавший призрак, и я переступаю через него, чтобы дотянуться до книги.
— Я уже смотрела в ней, — жалобно говорит Полли. Она снова стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Интересно, замечает ли она это. — Там ничего нет: ни вложенного листа, ни секретной полости — ни в этой, ни в какой-либо другой книге. Я проверила.
Я оглядываюсь на нее через плечо.
— Эта женщина не выбрасывала даже поздравительные открытки — ты думаешь, она стала бы портить свои книги?
Я протягиваю руку мимо самой книги, разыскивая брошенный футляр.
— Незадолго до смерти, — начинаю я и чувствую, как слезы стискивают горло, словно инфекция, — примерно за пять минут до нее мама сказала, что хочет почитать. Она попросила меня принести ей книгу. Я подумала, что она хочет сделать нам приятно, ведь это был подарок от нас с Чарли, это была наша общая вещь.
Я сунула руку внутрь футляра, прощупывая его пальцами, костяшками раздвигая картон, и… да. Что-то есть, там, сзади. Должно быть, она прикрепила это с помощью пинцета — гладкая, скользкая, как пластик, поверхность, приклеенная к футляру изнутри. Я нахожу край, подцепляю, и он уходит под ноготь. Полли подошла ближе, она смотрит через плечо на мою руку, пока я вытаскиваю ее.
— Теперь я думаю, что она просто хотела избавиться от улик на случай, если кто-нибудь найдет их после ее смерти.
К ногтю указательного пальца прилип квадратный кусок коричневого упаковочного скотча размером с марку. А к нему приклеена съемная карта памяти. Все эти годы я смеялась над ней за то, что она, технический консультант, — неандерталец, единственный со времен последнего ледникового периода человек, использующий телефон без встроенной памяти.
Не говоря ни слова, Полли достает из кармана старый телефон мамы. Используя вместо скрепки одну из маминых сережек, я вытаскиваю старую карту, вставляю найденную и включаю.
Загорается экран, и я погружаюсь в архив. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы найти папку, — я тихо присвистнула.
— Что? — хрипло спрашивает Полли. — Что там?
— Все… все здесь. С самого начала. Даже письма Безумного Шляпника. Это был одноразовый аккаунт, она отправила с него только два сообщения.
— А Райан? Мэр, он есть там?
Но я не отвечаю. Я прокрутила до самого первого файла в папке. Это электронное письмо семнадцатилетней давности.
От: [email protected]
Кому: [email protected]
Дорогой Райан,
мне очень жаль, что Вам пришлось столкнуться с чумой лжи про то, что у какой-то фанатки от Вас ребенок. Я и все Ваши остальные настоящие поклонники знают, что Вы не делали ничего подобного, и я знаю, что Ник тоже уверен в этом. Я просто хочу сказать Вам, что вопрос решен. Вам больше не нужно беспокоиться о Wild White Horse.
Со всей любовью,
— Кто такой Кевин Кордечевский? — спрашиваю я Полли. Она тут же отвечает:
— Он был одним из менеджеров Райана, а что?
Но я уже зачитываю ответ:
От: [email protected]
Кому: [email protected]
Уважаемый сэр или мадам,
мой клиент Райан Ричардс не знает, как к Вам попал его личный электронный адрес, и он понятия не имеет, о чем Вы говорите в своем предыдущем письме. Пожалуйста, воздержитесь от повторной связи с ним.
С уважением,
Насколько я могу судить, мама сделала так, как ее просили, и почти две недели стояла тишина. Может быть, столько времени ушло у поп-звезды на то, чтобы проверить свою электронную почту, потому что следующее письмо было от того, кто называл себя Vreigeiter66.