Heartstream. Поток эмоций

— Эви, прошу.
— Скажи время, Кэт. Ты — моя подруга, и я не позволю этой тупой тараканьей башке так с тобой разговаривать.
С молчаливой мольбой я смотрю на нее, но ее глаза похожи на гранит.
— Время, Кэт.
Я говорю. Она открывает окно Gchat и отправляет его вместе с URL-адресом моего рассказа своему другу, который работает в команде поддержки пользователей тамблера. Спустя одиннадцать лихорадочных ударов моего панического сердца у нее уже есть IP-адрес анонима и название блога, посвященного выпечке, который она ведет на той же платформе: «Дневник Одержимой тортиками». Похоже, нашего тролля зовут Нат.
— Ооо, смотри-ка, — мурлычет Эви. — Она все еще онлайн, и у нее открыта личка.
Теперь Эви берется за дело: тридцать секунд, чтобы найти самую аппетитную фотографию вишневого тарта «Бейквелл» в блоге тролля. Еще минута, чтобы найти рецепт того же тарта у более известного блогера на тамблере, сделать скриншот и вставить фотографию Одержимой тортиками поверх оригинальной. Три минуты, чтобы настроить фальшивый URL www.yummyyasmine.tumblr.com, и еще две, чтобы прочесать предыдущие посты Одержимой тортиками в поисках кого-то, с кем она вроде бы дружит, и сделать скриншот его аватара.
Ровно через семь с половиной минут Эви готова спустить курок.
Офигеть, детка! — вводит она в поле сообщения, поставив в левый профиль сворованные аватар и никнейм. — Ты не говорила, что Ясмин Ням-Ням писала про тебя! Ты теперь суперзвезда!
Эви вставляет сокращенную ссылку и нажимает кнопку «отправить».
— Попалась, — бормочет она с удовлетворением.
— Что? — спрашиваю я.
— Она открыла сообщение. Теперь ей осталось только зайти на нашу фальшивую страницу на тамблере, указав свой реальный ник и пароль, и та-дам!
Миниатюрная девушка в розовой пижаме с бегемотами радостно хлопает в ладоши:
— Я ее поимела. Интересно, она использует тот же адрес электронной почты и пароль для фейсбука? О да. Это просто праздник какой-то.
Я пытаюсь протестовать, но профиль Натали Амани на фейсбуке уже открыт на огромном мониторе Эви.
— Фотографии? — задумчиво бормочет она себе под нос. — Нет, у нее нет скрытых папок. А если личные сообщения… Какова вероятность, что эта красноречивая личность вновь воспользуется всем богатством своего словарного запаса?
Я беспомощно стою позади, пока она прочесывает сообщения Натали в поисках слов «сука» и «шлюха». Она с восторгом визжит, когда люди, про которых Нат так говорила, оказываются и в ее списке друзей.
«Что у тебя на уме, Натали?» Курсор мигает рядом с полем ввода текста.
— Ну, раз вы настаиваете, мистер Цукерберг, — ласково произносит она и начинает печатать:
Дорогие друзья, мне кажется, вам будет интересно узнать, что я на самом деле о вас думаю…
Моя последняя попытка:
— Пожалуйста, Эв, я не в обиде на нее.
— А я в обиде, — твердо говорит Эви. — Она не просто оскорбила тебя. Назвала тебя сукой, ладно, ты можешь закрыть на это глаза, если хочешь, но вторгнуться в наш фандом, отрицая любовь Ника и Райана? Это нападение на всех нас.
Ее взгляд был тверже гранита. Это, читалось в ее глазах, было кощунством.
— Всему свое место, и все на своих местах, — она нажимает «отправить». — А твое место, Натали, на помойке.
Я представляю себе лицо с улыбающегося аватара Натали Амани, залитое слезами, когда она умоляет своих друзей простить ее. Под постом Эви появляются первые комментарии, и я отворачиваюсь, чтобы не читать их. На столе вибрирует мой телефон. Эви передает его мне, слишком поглощенная своими делами, чтобы оторвать взгляд. Я открываю сообщение.
Я в бреду. Я не могу перестать думать о тебе. Приходи ухаживать за мной. Кстати, лекарства, которые мне дают из-за сломанной руки, просто улетные. — Р…
— Кто это? — спрашивает Эви.
На секунду я мешкаю с ответом. Такое ощущение, будто в горле застрял каштан в скорлупе с шипами.
— Кэт?
«Боже, помоги, ее карие глаза теперь прикованы ко мне».
— Кто там?
— Это мама, — наконец выдавливаю я. — Она хочет, чтобы я шла домой.
   
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
 
Эми
 
Я никогда в жизни не забуду (хотя с маньяком и бомбой в одном помещении это заявление звучит не так уверенно, как прежде) ту ночь, когда я решила начать стримить.
Вся семья спала, и мне следовало бы заснуть, но часы на стене тикали слишком громко, отнимая у мамы секунды ее жизни, и я никак не могла остановить это. День выдался утомительным. Она впервые не смогла воспользоваться туалетом без посторонней помощи. У нее случилась авария, и мне пришлось убирать. Меня не тревожили грязь или запах, я смогла пригодиться ей хоть в чем-то. Опустить голову. Молча убрать. Принести пользу близкому человеку.
Но ее лицо…
Выражение ужаса застыло на лице мамы, и, подобно далекому шторму, я почувствовала, как неумолимой волной сносит мою крепость повседневных забот, выстроенную в собственной голове.
Каждый день своей жизни ты учишься верить в то, что любимые люди — больше, чем просто тела. Их волосы меняют длину и цвет, кожа покрывается морщинами, они толстеют и худеют, ну и что — ведь это по-прежнему они, верно? Но затем приходит болезнь, и она высмеивает твою веру в то, что они больше, чем плоть, приковывая любимых к постели и высасывая из них жизнь.
Папа работал по утрам, так что видеоняня стояла в моей комнате. Я лежала и наблюдала за ней. До меня донеслись ее стоны, и картинка на экране замерла, как будто она уже умерла.
Она находилась в кабинете, который мы превратили в спальню. Я спустилась вниз и как можно тише открыла дверь. Она была очень маленькой и лежала, раскинув руки и ноги так, что половина тела была на постели, а половина свисала с нее. В какой-то момент она скатилась с кровати, и у нее не хватило сил вернуться на место. Я бросилась к ней, но, когда я взяла ее под руку и попыталась подтянуть, она вскрикнула.
Я резко отпустила ее, словно раскаленный металл.
— Мама, что такое? — прошептала я. — Что я сделала?
Но она не могла ответить. Она была не совсем в сознании. Лекарства, которые ей давали — я давала, — держали ее в полубессознательном состоянии. На прикроватной тумбочке стояло полдюжины банок. Доктор прописал кучу таблеток, и медсестра принесла их все сразу.
— Давайте ей столько, сколько она захочет, — сказала она, словно это было благом, милосердием и мы должны быть благодарны, что любой ущерб, который может причинить ей передозировка, будет несущественным по сравнению с болезнью.
Я видела, как она борется с таблетками, пытаясь прийти в себя, извиваясь и издавая тихие звуки страданий.
Вдруг я подумала:
«А что, если лекарство не купирует боль? Что, если оно просто не дает ей сказать, что ей больно?»
Я беспомощно наблюдала за ней. Она была похожа на привязанную к якорю тонущую женщину, медленно уходящую под воду.
— Мама? — мой шепот становился все более и более отчаянным. — Мама, что мне сделать? Что ты хочешь?
Но она не могла говорить. Она не могла проснуться. Все, что она могла делать, — бормотать, стонать и испытывать боль. Я думала о том, чтобы разбудить папу и даже Чарли, но что тогда? Они были бы так же бессильны, как и я.
Так что я взяла ее и стала тянуть, тащить, подталкивать в исходное положение, в котором, убеждала я себя, ей будет немного удобнее, и каждый раз, когда она стонала, мне хотелось съежиться от кровоточащей раны в собственном сердце.
А потом, когда она снова оказалась в постели, я взяла банку с таблетками, достала одну и раскрошила ее основанием стакана так, как показывал нам всем доктор, когда мы выстроились в ряд, словно студенты-медики, смахнула порошок в стакан с водой, размешала и поднесла к ее губам.
Она выпила воду, причмокивая и вытягивая шею, словно младенец.
Некоторое время я сидела рядом с ней, поглаживая, напевая и убаюкивая ее, пока она, казалось, не успокоилась, я побыла с ней еще немного. Я понимала, что сейчас самый хороший момент из всех возможных. Что «лучше» уже никогда не будет, что такие эпизоды станут повторяться все чаще, пока…