Фол последней надежды (СИ)

— Ага, — веселится Бо мне вслед, — сменилась, как же!
Но мне уже плевать. Я несусь к шкафу и знаю, что надену. Черный комбинезон, который я заказывала через интернет, пришел гораздо меньшего размера, чем я рассчитывала. Короче говоря, сидит на мне почти в обтяг. Мне в таком довольно некомфортно, потому и не надела ни разу, а вот Бо даже присвистнул, когда меня в нем увидел. Сказал, что это лучшая шмотка в моем гардеробе. Я тогда недоверчиво хмыкнула и швырнула в брата карандаш, но к его мнению прислушалась и оставила до лучших времен. Будем считать, они настали.
Я одеваюсь и застегиваю молнию до горла. В зеркало стараюсь не смотреть, а то передумаю. Но быстро клею около глаз по две стразы. Яркий макияж я люблю, этого у меня не отнять.
И, состроив максимально независимое выражение лица, выхожу в коридор с рюкзаком.
— Бо, я готова! Выходим?
— Неплохо погода сменилась, — выдает он ошарашено.
Я игнорирую и обуваюсь. Повышая голос, говорю:
— Пока, пап!
— Стефане привет, — нехотя и с набитым ртом отвечает он. Что ж, и это не самый плохой результат.
— Богдан, ты ужас, как долго собираешься, я заколебалась тебя ждать!
Брат подходит и едва слышно ворчит, пока обувается и старательно протирает свои кеды тряпочкой:
— Заколебалась она ждать. В этой квартире ты никого не обманешь, Энж.
— Знаешь, что удивительно? — я скептически кривлю губы. — Ты устраиваешь такой бардак вокруг себя, а обувь просто вылизываешь.
— Все просто. Мой бардак — только для тебя, сестренка! — он щелкает меня по носу и протискивается мимо.
— Не ругайтесь! — кричит папа, но к концу фразы я уже захлопываю дверь квартиры.
Мы и не ругаемся. Мы так любим друг друга. Нас другому никто не учил, пришлось разбираться самим.
По пути в школу и пристраиваюсь к шагу Бо и сначала долго и сосредоточенно смотрю себе под ноги. А потом спрашиваю:
— Как думаешь, если бы мама была с нами, мы бы меньше спорили?
В ответ брат красноречиво округляет глаза и позволяет бровям подняться максимально высоко. Я часто задаю подобные вопросы, но сейчас почему-то застаю его врасплох, даже с шага сбивается.
Но все-таки мне отвечает:
— Мы не спорим, Энж, ты сама знаешь. И папа знает. Если… — он отводит глаза в сторону, но потом возвращается взглядом ко мне и твердо заканчивает, — если бы мама была с нами, она бы тоже это знала.
Я киваю и тихо проговариваю:
— Но ее нет.
— Но ее нет, — повторяет за мной Бо, но уже гораздо жестче. Будто хочет, чтобы я это поняла наконец.
Отворачиваюсь, чтобы он не увидел мои глаза. Взбиваю на затылке волосы, которые сегодня уложила недостаточно тщательно и теперь, конечно, жалею об этом. Надеюсь, этот неудобный комбинезон все компенсирует. Оттягиваю штанины вниз, и еще сильнее расстраиваюсь. Надо было идти в чем-то более привычном.
Тогда Богдан берет меня за локоть, заставляя остановиться, и крепко обнимает. Когда мое тело едва заметно расслабляется, принимая этот утешительный жест, он тихо говорит:
— Ее нет. Зато мы есть. Богдан и Ангелина.
Он больше ничего не говорит, но мне все и так понятно. Папа чувствует свою вину перед бабушкой Стефой, но по факту, если кто и виноват, то это мы с Бо. Потому что она умерла в тот момент, когда давала нам жизнь.
И даже имена нам давал уже папа. Он никогда не был особенно религиозным, но в тот момент, когда ему сказали, что мы с братом все-таки выживем, он решил, что у него Богом данный сын и дочка Ангел.
— Слишком большая ответственность, — говорю я так тихо, чтобы брат не услышал.
Но он, конечно, слышит.
— Твой Громов идет, Энж. Успеешь подобрать сопли?
  
Глава 11
 
— Он не мой, — успеваю буркнуть я Богдану в плечо и вытереть об его футболку нос.
— Фу, сопли, — шепчет мне брат, но потешаться надо мной перед Громовым не начинает.
Я же перевожу взгляд на Ваню и жадно поглощаю весь его образ. Соскучилась. Я страшно соскучилась, и в груди приятно екает от встречи с ним. Сам Ваня выглядит не сильно радостным. Вид вызывающий, взгляд жесткий, а под штаниной голубых джинсов я вижу какой-то черный фиксатор.
 
— Здорово, Гром.
— Привет.
Ребята жмут друг другу руки, а я страшно хочу поприветствовать его поцелуем в щеку, но не решаюсь. В голове мелькает картинка, как я делаю шаг вперед и прикасаюсь губами к его теплой коже рядом с уголком губ, но на деле застываю, как деревянная кукла. И сам Ваня ограничивается приветственным кивком головы. Большего не заслужила.
— Как ты? — интересуется Бо ровным тоном, и от этого Громов как будто расслабляется.
— Жить буду. А вот тренироваться — нет.
— Запретили? На сколько?
— Пока на месяц.
Брат вытягивает губы трубочкой и шумно тянет воздух, показывая, насколько это хреновая новость. Но этой реакцией Ваня тоже почему-то остается доволен, даже улыбается и разводит руками. Мы разворачиваемся и идем к школе уже втроем. Ребята обсуждают уже что-то другое, когда меня наконец осеняет. Неужели Ваня боялся жалости в свой адрес? Нащупав эту мысль, я прикидываю, как мне себя лучше вести. Очевидно, о травме спрашивать его не стоит. Я бросаю на него затуманенный размышлениями взгляд, и он его ловит. Я с усилием сглатываю, но глаз отвести не в силах. И Ваня почему-то тоже удерживает этот зрительный контакт, а потом просто отворачивается к Бо и отвечает ему на какой-то вопрос. Какая-то особенная энергия между нами, которую, как мне показалось, я почувствовала, в тот же миг пропадает. И я уже не уверена, что она вообще была.
Хотела бы я не придавать значения таким мелочам, но они — это все, что у меня есть.
И я иду молча, делая вид, что совершенно не заинтересована в их беседе, хотя на деле, конечно, внимательно прислушиваюсь.
Пишу сообщение Аринке, бегло на ходу пролистываю соц сети, ни на чем не задерживаясь.
Потом достаю из рюкзака бутылку с минералкой, но крышка сидит слишком плотно, открыть не получается. Быстро стреляю глазами в Громова, автоматически отмечаю то, как он прихрамывает. И решаюсь.
— Вань, открой пожалуйста, — состроив просительную мордочку, протягиваю ему бутылку.
Может, мне и стоило бы попросить об этом брата, но не буду же я тянуться к нему через Громова, верно? Это не логично.
Ваня, не прерывая разговора, берет минералку, с треском откручивает крышку и вручает мне обратно.
Я будто бы случайно касаюсь его пальцев своими, и старательно запоминаю ощущение. Как, должно быть, чудесно было бы держаться с ним за руки.
Ваня снова смотрит на меня и на этот раз опускает взгляд ниже, быстро оглядывая меня до самых кроссовок. Чувство такое, будто я пакетик чая, который в кружку с кипятком макнули.
Я медленно прижимаю бутылку к груди, а Ваня, как ни в чем не бывало, снова отворачивается. У меня же сердце колотится на разрыв. Как жить, когда от каждого его движения у меня все внутри в клочья разрывается, а потом волшебным образом исцеляется?
Торопливо пью, пытаясь вернуть себе самообладание. Пузырьки ударяют в нос, и я фыркаю.
Ваня внезапно смеется и говорит мне:
— Гелик, ты как котенок.
— Почему? — оторопело спрашиваю, пытаясь затормозить ток крови к щекам.
— Они так же смешно чихают.
— Я не чихала, — говорю сварливо.
Но внутри меня буквально райские сады распускаются и птицы поют. Очень много теплых мелочей для одного утра, даже не успеваю как следует их смаковать.
Когда подходим к школе, я торопливо взбегаю по ступеням к Арине, которая ждет меня у дверей. И в этот момент надеюсь, что Ваня смотрит на меня, хотя бы мельком. Знаю, что фигура у меня неплохая, особенно в этом чертовом комбинезоне, который он, кажется, действительно оценил.
Обнимая подругу, заливисто смеюсь, прогибаюсь в пояснице и откидываю назад согнутую ногу. Иногда я тихо ненавижу эту театральность, которая включается, когда Ваня рядом. Но как же мне хочется, чтобы он наконец меня заметил! От этой мысли в солнечном сплетении все болезненно сжимается, что заставляет меня светиться еще ярче. Я обнимаю Арину за шею и вместе с ней захожу в школу. Соблазн обернуться слишком велик, но на этот раз я с собой справляюсь. Мы переобуваемся, сдаем вещи в гардероб, и только тут я смотрю на Громова. У нас уроки на разных этажах.