Кровь и лунный свет
Симон не врач, но, судя по всему, проводил рядом с ними много времени.
– Так эти чудесные исцеления – результат их усилий или благословения Даймы? – спрашиваю я.
Мать Агнес пожимает плечами:
– Твои предположения так же хороши, как и мои. Но ее имя не вписали бы в Молебен о Святых без веской на то причины.
Меня, впрочем, больше интересует жизнь Симона до приезда в Коллис. Интересно, он родился и вырос в Мезанусе… или приехал туда лечиться?
Глава 13
С колоколен монастыря доносится призыв к послеполуденной молитве. Я встаю и хватаю нетронутое имбирное печенье, чтобы забрать с собой.
– Я лучше пойду. Обещаю, что не стану затягивать со следующим визитом так, как с этим.
Магистр Томас прав. Вскоре я вообще не смогу навещать мать Агнес.
Она провожает меня до ворот. А о моих родителях мы так и не заговорили, хотя из-за них в тот раз и поссорились… Настоятельница молча выпускает меня на улицу, и я прикрываю глаза рукой, пока она закрывает замок и вешает ключи на пояс. Но только я задаюсь вопросом, собирается ли мать Агнес со мной прощаться, как она вдруг наклоняется вперед, просовывая нос между прутьями решетки.
– Катрин…
– Да?
Она тяжело вздыхает, словно собирается с силами, чтобы продолжить разговор.
– Твои родители мертвы. Это правда. Но они любили друг друга и с нетерпением ждали твоего рождения.
Сердце с силой бьется о ребра, пока я жду ее следующих слов, но она больше ничего не говорит.
– И это все? – наконец вырывается у меня. – Это все, что вы мне скажете?
Она отстраняется и отступает назад, словно битва окончена.
– Это все, что имеет значение.
И ни слова о том, почему меня бросили, как только перерезали пуповину. Ни слова о том, почему она прошипела магистру Томасу, когда он забрал меня из аббатства: «Они поймут, если с ней будут плохо обращаться». Словно верила, что когда-нибудь меня захотят вернуть.
Печенье рассыпается крошками в кулаке.
– Возможно, это все, что имеет значение для вас, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.
Мать Агнес качает головой:
– Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.
– Жаль, что это не так, – огрызаюсь я. – Мне не нравится жить за высокими стенами и запертыми воротами. Не нравится жить в клетке.
– Мы все живем в клетках, Катрин. И лишь те, кому повезет, смогут выбрать, в каких именно.
Настоятельница отворачивается и направляется к часовне, подпевая молитвенной песне, которую уже затянули сестры.
* * *Злость и солнечный свет сливаются воедино, чтобы посеять зерно головной боли, которое быстро разрастается и обвивает виски тугими лозами. Когда я добираюсь до дома, боль полностью сковывает голову, поэтому мне хватает сил лишь подняться в комнату и лечь на кровать. Окно выходит на юго-восток, поэтому шум, доносящийся от святилища, начинает постепенно стихать по мере того, как у рабочих заканчиваются смены. Сначала замолкают кувалды кузнецов, которыми они куют цепи, гвозди и железные рамы. Затем они счищают сажу со сделанных за день изделий и спорят с мастерами, чьи заказы выполнять завтра первыми. Через некоторое время работу заканчивают каменщики и резчики. Они откладывают свои стамески и берутся за наждачную бумагу, с помощью которой придают большее изящество острым краям блоков и статуй. И, наконец, спускаются те, кто поднимает и укладывает каменные блоки на стены. А вскоре и телеги разъезжаются в разные стороны – торговцы и точильщики инструментов толкают свои вручную, а остальные повозки растаскивают с холма волы.
Город вздыхает и успокаивается. Дым от очагов окутывает здания древесным ароматом с нотками табака из тысячи трубок, которые раскуривают после вечерней трапезы. Госпожа Лафонтен стучит в дверь и заглядывает в комнату, чтобы позвать на ужин, но я притворяюсь спящей, и она уходит. Колокола святилища и многочисленных часовен по всему Коллису призывают верующих к вечерней молитве. Мать Агнес сейчас соберет сестер, прислушиваясь к голосам, чтобы понять, кого нет. Позже тех, кто пропустил литургию, заставят полировать чаши и подсвечники. Я частенько это делала в детстве.
У многих девочек в аббатстве Солис матери – проститутки. Часто – покинувшие аббатство за несколько лет до того, как заняться древнейшим ремеслом. Другие воспитанницы появились из-за неверности молодых жен, позволивших себя соблазнить, или из-за богатых мужчин, на уловки которых поддались служанки. Если верить словам настоятельницы, что мои родители любили друг друга, меня нельзя отнести к первым. Но ко вторым – или вообще к третьим, как Маргерит?
Твоя семья искренне верила, что ты принадлежишь Свету.
Как только эта фраза всплывает в воспоминаниях, челюсти невольно сжимаются. Они не имели права делать выбор за меня.
Стоп. Мать Агнес сказала – они искренне верили, что я принадлежу Свету, но, видимо, не храму Света. А есть ли разница? Настоятельница никогда не рассказывала, когда умерли родители. Это они оставили меня в аббатстве – или кто-то другой? И что означает «все живут в клетках»? Может, она хотела сказать, что мать и отец считали монастырь лучшей клеткой, чем та, в которой они жили?
Я переворачиваюсь на другой бок и вижу, что небо стало насыщенного сине-фиолетового цвета. Яркие солнечные лучи больше не режут глаза, головная боль начинает стихать. С лестницы доносятся шаги Реми, но он поднимается к себе, на третий этаж. Госпожа Лафонтен следует за сыном, но не слышно никаких намеков на то, что и магистр отправился отдыхать. Возможно, он собирает по кусочкам еще один витраж.
К тому моменту, как луна поднимается достаточно высоко, чтобы проникнуть в мою комнату, отбрасывая серебристый луч на пол, головная боль остается лишь воспоминанием, а мои мысли устремляются в другом направлении.
Что лунный свет сделал со мной в переулке? Чем больше проходило времени с нашей с Симоном «прогулки», тем более нелепыми казались мои домыслы. И вскоре я выбросила из головы мысли о лунном свете и магии. Но сейчас внутренний голос зашептал: «А вдруг это действительно так?»
Больше тысячи лет назад жители империи Адриана считали луну проклятой, ведь раз она постоянно меняется, значит, ей есть что скрывать. И даже в полнолуние она восходит в сумерках, а заходит перед рассветом, потому что не может смотреть в лицо Благословенному Солнцу. Вот почему селенаэ, которые живут по часам Луны, часто считают еретиками. Современные галлийцы знают, что Луна не опасна, и даже Верховный альтум рассказывает об этом в проповедях, но многие верны старым предрассудкам.
Эти суеверные люди боятся магии, считая ее богохульным и противоестественным порождением тьмы. До недавнего времени я считала подобные идеи чепухой.
Прямоугольник лунного света медленно скользит по комнате, сжимаясь до тонкой полоски, а потом растягиваясь. Еще час, и он исчезнет. Я заставляю себя двигаться, сажусь в кровати и опускаю ноги в чулках на пол. Доски скрипят под моим весом, но не громче, чем обычно. Колеблясь, я покусываю ноготь. Тот, который чуть не содрала, когда лазила проверять леса. Он практически зажил, если не считать округлого синяка вокруг того места, где он кровоточил.
Опустив руку, я на цыпочках пробираюсь в темноте к окну, но замираю у кромки лунного света. Отчасти – из-за того, что примерно так я стояла в переулке той ночью, а отчасти из-за странного желания, которое нарастает внутри с каждым шагом. Хотя… «желание» – не совсем подходящее слово.
Это – потребность. И настолько сильная, что расползается из глубины души до кончиков пальцев, которые начинает покалывать в предвкушении. Мне неизвестно, чего ожидать, но я чего-то хочу, и это меня немного беспокоит.
Если магия реальна, возможно, я рискую собственной душой. Ведь нечто доброе исходило бы от Солнца, верно?
Сделав глубокий вдох, я складываю левую руку чашечкой, словно собираюсь набрать немного воды, и вытягиваю ее.