Трубадура (СИ)

Они же пообещали друг другу все забыть. Забыть то, что говорили и в чем признавались всю ночь. Этим и были заняты по дороге домой. Получалось скверно. У обоих.
*
- Ты совсем всякий стыд потеряла?! – Елена стояла прямо напротив двери, уперев руки в обтянутые цветастым шелком халата бедра. – Где ты шлялась?
Дом. Милый дом. А впрочем, чего еще ждать от Елены?
- Тебя не касается, - Тура умеет говорить с матерью ровным тоном, что бы та не несла. Годы тренировок. – Деда я предупредила.
- А завтрак кто ему будет готовить?! Старый человек, ему нужно регулярное питание!
- Ты же дома. С твоими грандиозными кулинарными способностями не составит труда сварить кашу и заварить чай.
- Ты вообще не думаешь о деде!
- Он еще и твой отец, между прочим.
Елене Павловне не нашлось, чем парировать. И поэтому она переключила внимание на молча пристраивающего на вешалку одежду Степана
- Господи, стыд-то какой. У нас приличный дом, а ты… ты… проводишь ночи с квартирантом, а потом являешься наутро как ни в чем ни бывало! Ни стыда, ни совести!
Это было абсурдно даже по меркам Елены. Уж кто бы говорил… И, по-хорошему, отвечать ей не стоило. Вот Тура явно не собиралась. А Степан решил, что без внимания такие возмутительные заявления нельзя оставлять. И поэтому взял вот – и поцеловал Ту. Прямо на глазах Падлны и прямо в губы. А самым замечательным стало то, что девушка ему ответила. Не просто позволила себя поцеловать, а поцеловала в ответ. Так, как целовала ночью.
Стоп. Главное - не увлекаться.
Казалось, Елена вот-вот лопнет от переполнявших ее чувств. Надо уходить из зоны поражения.
- Мне через час на тренировку, - Степка не мог никак отпустить Ту, придерживал за талию. - Покормишь завтраком?
- Хорошо, - она кивнула и вдруг улыбнулась. – Сейчас только переоденусь, к деду загляну. Тебе как обычно?
И он тоже кивнул и улыбнулся. Что-то между ними изменилось. Но насколько сильно – это они осознали гораздо позже.
 Кадр десятый. Федерико Феллини 
Кадр десятый. Будем играть, что называется, «дольче вита». Совсем не похоже на Феллини, согласна. Ну так и Питер - не Италия. Пусть и Северная Венеция.
Дни пробовали казаться обычными. У первого почти получилось: Степан ушел на тренировку, а у Туры, как обычно – море дел по хозяйству.
Переодеться, заглянуть к деду. Накормить завтраком, потом попить с ним чаю. Слушать, автоматически отвечать на вопросы, кивать. Потом магазин, уборка. Позвонили с работы по поводу завтрашнего дня. Все так, как тысячи раз до этого дня.
Все иначе.
Потому что внутри жило и звучало. И даже глаза закрывать не надо – виделось. Как наяву. Все-все.
Тяжелые влажные кольца волос. Умопомрачительные тени от ресниц. Черная радужка и ослепительно снежные белки глаз. И глядя на нее этим черно-белыми глазами, говорил: «Я тебя люблю». Врал. Или все-таки нет? А ты сама? Ты врала?
Ответа не было. Или его просто страшно было озвучить. Потому что тогда все станет необратимым уже совсем. Тогда даже иллюзии не останется – что еще возможно что-то изменить, исправить, отыграть обратно. Что можно обнулить счет на табло.
*
Степан так вкалывал на тренировке, что удивил даже Матуша. И тот довольно миролюбиво объявил, что все молодцы и на сегодня хватит. А Степа бы еще поработал. Потому что спокойствия в душе так и не появилась. И ясности в голове – тоже. Как разговаривать, о чем разговаривать? Как смотреть – на нее, в глаза Павлу Корнеевичу? И как не плюнуть в Падлну? Вот ведь задачки.
*
Выдержать привычную линию поведения, как ни странно, получилось. Отчасти потому, что Елена старательно игнорировала их обоих - и Ту, и Степана. Какому капризу ее неуравновешенной и оттого непредсказуемой психики говорить спасибо, Степка не знал. Да и не испытывал особого желания к общению с Преужасной вообще. Молчал, ел, переглядывался с Турой. И она взгляда не отводила. Но и долго смотреть друг на друга тоже себе не позволяли – чего палиться-то?
 
А Елена заливалась соловьем. Вспомнила каким-то чудом свои два курса медицинского, втянула в разговор отца и теперь они вдвоем рассуждали на околофармакологические темы. Более того, когда Степан оторвался от очередного переглядывания с Ту, осознал, что разговор между отцом и дочерью принял уже форму напряженного спора. Звучали какие-то химические формулы – из уст Павла Корнеевича. И смешное слово «попперс» (1) - от Елены. Что еще за попперс?
- Не думаю, что это уместно обсуждать в смешанном обществе! – сердито проговорил Павел Корнеевич.
Степка не сразу сообразил, что имеется в виду под смешанным обществом. А Елена расхохоталась.
- Папа, ну в каком веке ты живешь?
- Не в веке дело! – сурово насупив кустистые брови, парировал Дуров. – И давай сменим тему. Степан Аркадьевич, как ваши успехи в учебе? Есть проблемы? Помощь нужна?
Падлна фыркнула, Тура нахмурилась. А Степан, вздохнув, принялся за доклад.
*
Тура вздохнула и протянула руку за телефоном. Цифра на экране проинформировала, что уже скоро полночь. А сна как не было, так и нет. Ни сна, ни туфельки, ни тыквы.
Бессонница, мать ее.
Девушка перевернулась с боку на бок. Теперь перед глазами была комната. Контуры предметов едва угадывались в полутьме. Тени огромных шкафов вдоль стен, оранжевый абажур торшера тускло отражает свет фонаря за окном. И громадина антикварного стола - это за пять тысяч евро.
Тура еще раз вздохнула и плотнее укуталась в одеяло. Холодно. И ее явно настигает отложенный стресс. Бессонница – следствие этого. Теперь Туре надо снова бороться – и с темнотой, и с холодом, и со страхами.
Как раньше. Снова. Единственное, за сухость простыней теперь не приходится переживать. А вот наволочка может намокнуть.
*
Степан вышел из ванной и аккуратно прикрыл за собой дверь. Уже довольно поздно, все спят. И ему пора в постель.
Да только в свою постель не хотелось. И не в том, что койка коротка, дело. Ему хотелось вот сюда, за эту дверь. Туда, где спит льняноволосая девушка с синими глазами. Степан замер, положив ладонь на старую потрескавшуюся филенку и закрыв глаза. И представляя ее - нежную, бело-розовую, жарко дышащую ему в шею. Он так по этому уже успел соскучиться. Степа вздохнул, открыл глаза и велел себе топать в свою комнату. И тут он услышал звук. Всхлип.
Как тогда?!
В следующую секунду он был уж внутри, напряженно вглядываясь в темноту.
Тура резко села на кровати на звук открывшейся двери. Первые реакции – паника и лицо зареванное спрятать. Но ведь темно же. И лишь его широкоплечий силуэт на фоне дверного проема, очерченный неярким светом из прихожей, виднелся отчетливо.
«Уходи, уходи, уходи!» - безмолвно кричала она ему.
«Не могу, не могу, не могу» - отстукивало его сердце, когда он шел от двери к постели.
«Не уходи…» - выговорили непослушные губы. Но он почувствовал лишь шевеление губ на своей шее. Это все, что ему сейчас требовалось.
Кровать Туры оказалось совершенно неприспособленной к происходящему. Все деревянные и металлические части дружно охнули и скрипнули, когда целующаяся пара опустилась на матрас.
- К черту! – тихо и сквозь зубы, одновременно стаскивая с постели все, что подворачивалось под руку – одеяло, подушку, плед, аккуратно повешенный на спинку.
- Степка… - так же тихо и нерешительно. В попытке образумить в первую очередь себя.
- Все-все, иди сюда. Тут нормально.
Да какое уж тут нормально. Как ненормальные оба. Ей хочется его оттолкнуть и выгнать, потому что все, все осталось там, в номере шестнадцать небольшой частной гостиницы где-то на Ваське. Там остались признания, которые давали ей спасительную иллюзию. А здесь нельзя, не место, неправильно.
Только тело предавало ее. Каждым вдохом и каждым выдохом, движением каждой мышцы, всеми органами чувств предавало. Напряженно вслушивалась в аритмию его дыхания. Кончиками пальцев по всем уже до автоматизма, оказывается, знакомым выпуклостям и впадинкам. Жадно втягивая в себя запах разгоряченного мужского тела. Пробуя языком вкус его кожи. И даже зрение, несмотря на плотный сумрак, умудрялось отхватить свой кусок на этом пиру. Лишь одно подвело, лишь одно. То, что так легко и сладко получалось там, в гостиничном номере, здесь было совершенно невозможным. Без волшебных слов, которым не место здесь. Которые имеют ограниченные срок и место действия.