Друг моего отца (СИ)
– Говорят? – нахмурился я.
– Только никакого племянника у князя нет.
Глава 33. Яна
– Нет, Теодор, я понимаю, что разговор не телефонный, – оглянулась я на дом и отошла подальше, чтобы меня было не слышно из открытого окна. – И что, конечно, нужно, встретиться. Но я пока за городом и не знаю, получится ли у меня завтра вырваться… Как улетаете в Зальцбург? – по телефону у него был довольно приятный голос. – Уже завтра?! И у вас документы, которые вы можете передать только мне из рук в руки?… Нет, я не могу не сказать Арману. Теодор, вы не понимаете. Я не просто с ним живу. Он мой муж.
Повисла пауза. Странная. Неживая. Словно он там умер или онемел.
– Тео? Тео?! Алло! Вы меня слышите? – глянула я на экран. Связь пропала? И тут снова раздался его голос. – Ну, конечно, это всё меняет, – согласилась я. – Я постараюсь. Хорошо. После работы. В парке. Я понимаю, что это касается моего отца. Что?! Отец… просил… Что? Арману не говорить?!
Но связь прервалась или он отключился. Я стояла, вытаращив глаза.
Нет, определённо мне так послышалось, что отец «просил». Ненавижу эти недомолвки. И при этом все просят меня что-то не говорить Арману. Сначала звонила мать.
Ну, конечно, она была в ужасе, что губернатор имел на меня виды. Кто бы сомневался, что она преподнесёт это так. Она была в таком шоке, что не могла даже выйти меня проводить. Но верить или не верить? Сомневаюсь, что о планах на меня ей сообщил сам губернатор. Это сказал Арман. А значит, она могла и не знать. Но я уже во всём сомневалась. И да, конечно, я не скажу Арману, что она звонила.
Как будто от Армана вообще можно что-то скрыть.
Вот, пожалуйста, уже смотрит грозовой тучей.
– Как вкусно пахнет, – потянула я носом, когда он вышел ко мне на веранду. За домом развели костёр. Намечались шашлыки.
– Иди сюда, моя бандитка. Настрелялась? – раскинул он руки. Но ответить не дал. Подхватил за шею. Впился в губы.
– Арман, – смутилась я, отстраняясь. И зашептала. – Не заводись. Здесь столько народа. И у меня месячные. Мы здесь, кстати, надолго? – явно сфальшивила я.
– Тебя что-то смущает? – подозрительно приподнял он бровь. – Я точно видел полчемодана прокладок.
– А моя работа?
– Ах, это! Забыл тебе сказать: я тебя повышаю. До моей личной ассистентки. Завтра полетим с тобой в первую рабочую командировку.
– Завтра?!
– Угу, – скорее кивнул он, чем ответил. – Познакомлю тебя со своими друзьями и делами. И вообще у нас медовый месяц.
– Медовый месяц? – удивилась я. – А когда? Летим?
– В ночь. Выспимся в самолёте.
Тогда можно мне завтра сходить на работу. Заберу там кое-какие вещи и вообще, – обрадовалась я.
– Ка-а-нешно! А маму навестить не хочешь? – словно издевался он.
– Нет. Но я своё мнение о ней не поменяла, – обогнула я его, – если ты об этом. – А вот она о тебе, кажется, да.
И я не стала уточнять, что оно стало ещё хуже. Но ей положено, она же теперь тёща.
– Мне кстати, тоже надо на работу, – обернулся он и усмехнулся. – Не возражаешь, если я пойду с тобой?
– А если возражаю? – остановилась я. – Это что-нибудь изменит?
– Ну-у-у, – пригладил он бровь.
– А может, ты здесь останешься? – обвела я рукой пространство и повторила в точности его слова: – Тут так хорошо. Свежий воздух. Природа. Простор… По отдельному прейскуранту, – глянула на зевающую у будки лохматую собаку, – собачье дерьмо.
– Скажу тебе по секрету, – обнял он меня за шею, уводя в дом, – терпеть не могу загород и деревню. Нажился в старых бараках, – провёл он ребром ладони по шее. – Во!
– Скажу тебе по секрету, – подняла я к нему лицо. – Обожаю город. Центр. Парк. Твою квартиру. «Галерею». Не знаю, от кого ты меня здесь собрался прятать, – и сделала бровки домиком. – Но мне здесь не нравится. Арман, поехали домой, а?
– А я всё думал: что же она придумает? – улыбнулся он. – А она запрещённый приём, – сделал он такие же умоляющие глазки.
А потом увёз меня домой. Сначала накормил жареным мясом до отвала. А потом посадил в машину и увёз.
В текучке дел, разговорах, поездках, в его объятиях так быстро забывалось всё, что было до него. Мать, Артур Борисович, князь Романов, губернатор, все мои страхи, слёзы, одиночество – казалось, всё это было в другой жизни. Без него.
Арман и так был для меня целым миром, а теперь я не хотела даже помнить, как жила без него.
И я ни за что не стала бы ему врать о какой-то встрече, если бы это не касалось отца. Он с таким упоением о нём рассказывал. Об их знакомстве, дружбе, приключениях. А я и так стала нравственной проблемой, что его мучила. Вдруг там у этого Бломберга что-то такое, что Арману не стоит знать? Ведь кому-то отец доверился, кто-то его предал, если верить словам старого пердуна. И я люблю мужа больше жизни, и не хочу верить, но ведь не исключаю, что это мог быть он.
И я как мышка или воришка выскочила с чёрного хода «Галереи», надеясь потратить на маркграфа не больше пятнадцати минут и вернуться.
– Да, на улице холодно, – ответила я на звонок за пять минут до встречи, прячась от непогоды за воротником пальто. – Хорошо. Да, я знаю, кафе на той стороне моста, через дорогу.
Забежала в кафе, к вечеру занятое почти полностью. И не успела испугаться: как я его узнаю, когда мужчина сам поднялся навстречу.
– Я позволил себе заказать вам чай, – принял он пальто, отодвинул стул.
– Вы напрасно беспокоились, у меня совсем мало времени, – грела я друг о друга замёрзшие руки. – Вы сказали, что у вас есть что-то об отце.
– Скорее от отца, – сел он напротив и положил на стол папку. – Думаю, это вы хотели бы сохранить.
Он вытащил из непрозрачного чёрного пластика фотографии.
– Отец. Чека, – невольно улыбнулась я, перебирая на те самые снимки, что я нашла в детстве. Тогда мне казалось, я каждый знала наизусть. А увидела, как в первый раз.
Тот самый пирс, о котором я до рассказа Армана ничего не знала. Бабушкин дом, что потом сожгли. И этого я тоже не знала. А бабушка, глядя на него, всегда плакала.
– Я думала они сгорели, – старалась я не смотреть в светло-голубые, почти прозрачные глаза Бломберга. Наверно, из-за них он казался каким-то выцветшим, словно блёклым. А про фото я и забыла, когда уезжала. – Откуда они у вас?
– Это я снял вашу квартиру.
– Вы?! – удивилась я, ведь приходила женщина. И только сейчас заметила, что на его бледном лице почти не заметно и бесцветных бровей. – А пожар?
– А вот пожар устроил не я. Но вашу квартиру очень тщательно обыскали, а потом подожгли. Хорошо, то, что они искали, уже нашёл я и успел забрать.
– Но что? У нас ведь с бабушкой ничего ценного не было.
– Это вам так кажется, – улыбнулся он, и улыбка у него была хорошая, располагающая. – Как вы узнали, что вот этого парнишку, – ткнул он в юного Армана, ваш отец звал Чека?
– Там подписано.
– Правильно, – он убрал в сторону мою руку и неподдельно удивился: – Какая холодная у вас рука. – Давайте хоть погрею, – и сжал её аккуратно своими горячими пальцами, а второй рукой стал переворачивать фотографии, где аккуратным отцовским почерком были подписаны места, даты, названия. – Образец почерка, – достал он всё из той же папочки и подвинул мне прямоугольник письма. – Иначе как бы вы узнали, что это письмо написал он, а, скажем, не я.
– А это письмо, – боясь пошевелиться, словно он может исчезнуть, смотрела я на вырванный из тетрадки в клеточку лист, свёрнутый как попало, словно его часто читали и перечитывали, подписанный «Моей малышке».
– Было в вещах вашей бабушки.
Он ждал. И я развернула помятый лист.
«Девочка моя! Моя маленькая Несмеяна. Я не знаю, сколько тебе лет, когда ты читаешь это письмо. Не знаю я и что с тобой было все эти годы. Как ты жила. Как ты живёшь сейчас. Очень надеюсь, что у тебя всё хорошо. Только на это и надеюсь.
Я постарался предусмотреть всё. Но если ты уже большая, то знаешь, что так не бывает. Если у тебя всё в порядке, значит, я всё сделал правильно. Если нет… Значит, я доверился не тому человеку.