Мальчик из джунглей

Горький опыт меня быстро научил, что прямо на земле спать нельзя – там мокро, и кишмя кишат муравьи и пиявки. Так что мне каждый раз приходилось сооружать себе что-то вроде основательного гнезда из листьев – и не на земле, а где-нибудь повыше, например, на камне. Но даже в гнезде засыпал я не сразу. Вокруг меня и надо мной смыкались джунгли, где-то рыскала неведомая опасность, и хоть Уна была рядом, мне было не по себе.
Порой все эти страхи и даже грусть отступали под натиском насекомых. Во тьме они накидывались на меня, и кружились, и жужжали, и гудели у меня над головой. И как я ни шлёпал их, как ни отмахивался, они налетали вновь и вновь. Да и муравьи с пиявками рано или поздно до меня добирались и вцеплялись в меня, сонного или бодрствующего.
Ну и ещё этот немолкнущий шум.
Казалось бы, давно пора привыкнуть к ночным звукам джунглей: к вою, уханью, пронзительным вскрикам, к непрерывному стрёкоту сверчков и кваканью. Но всё это мешало мне уснуть. Я с тоской вспоминал тихие ночи в Девоне, когда мы с папой ночевали в палатке. Разве что вдали тявкала лисица или парочка сов перекрикивалась над полями. Но этого всего я совсем не боялся. А тут целый оркестр джунглей, да ещё мои страхи, да ещё воспоминания, да ещё насекомые. В общем, здесь мне было не до сна. Каждую ночь я бился за право заснуть. И помочь мне могла только Уна.
Раз за разом происходило одно и то же: стоило мне начать думать о слонихе, как я забывал обо всём остальном. Ночами стояла такая темень, что я не мог различить, рядом Уна или нет. Но она всегда была рядом. Я слышал её, и этого мне было достаточно. До меня доносилось её бурчание, кряхтенье и тихое постанывание – и звучало всё это как колыбельная. Когда она подходила поближе, я чувствовал, как её уши обмахивают меня, словно веером, и отгоняют насекомых. И это так здорово ободряло! Она как-то умела почуять, когда мне грустнее всего, когда она больше всего нужна мне. И тогда она дышала теплом мне в щёку и легонько касалась меня мягким хоботом. От этого я успокаивался и засыпал.
«Забудь про всё, – твердил я себе, – забудь про горе, забудь про пиявок. Ведь есть же Уна. А утром снова всё будет хорошо».
Так оно и случалось.
Сколько дней прошло со дня цунами, я понятия не имел. Чувство времени куда-то подевалось. Иногда я пытался подсчитать, и выходило, что довольно много – судя по тому, как убывала и прибывала луна, несколько месяцев уж точно. И это были дни и месяцы, полностью изменившие меня, моё существование, сам смысл моей жизни. Дома всё, что я ни делал, было почему-то и для чего-то. Я смотрел DVD, чтобы узнать, чем закончится фильм. Я вставал в половине восьмого, чтобы не опоздать в школу, потому что за опоздание мне бы влетело. В школе мне велели писать контрольную, чтобы проверить, как я усвоил то, что мне полагалось усваивать, и я писал. Дома я мыл руки перед едой, тоже потому что мне велели это делать, ведь руки должны быть чистыми, а то я подцеплю какую-нибудь заразу и заболею. А если я куда-то шёл или ехал, то всегда направлялся в какое-то конкретное место: скажем, в библиотеку, на приём к врачу, на море, на ферму. Каждый день, каждый час я совершал какие-то действия с какой-то целью. Жизнь состояла из бесконечной череды целей.
А здесь, в джунглях, цель была только одна и совсем нехитрая – остаться в живых. Мы с Уной шли не для того, чтобы прийти куда-то, а для того, чтобы отыскать пищу и воду. Чтобы жить. Это была совсем другая жизнь – очень простая. И с этой жизнью ко мне пришло понимание джунглей, того мира, от которого я теперь зависел. Я почувствовал нечто совсем новое для меня – родство с этим миром. Я больше не был здесь чужаком.
Я постепенно поверил, что джунгли и есть мой мир, что я теперь их часть, что тут я на своём месте. Жизненный ритм всех здешних обитателей стал моим ритмом. Я как будто двигался в едином потоке с ними со всеми – с ненавистными мне пиявками и с далёким таинственным орангутаном, который торжественно качался на высоких деревьях и ни капельки не походил на то маленькое перепуганное существо посреди выгоревшей пустоши из журнала. Я уже не сомневался, что орангутан следует за нами. Очень уж часто я замечал его в листве. И он смотрел на меня с узнаванием. Он за нами приглядывал, это точно. Ну и что? Орангутан или пиявка, змея или гиббон – какая разница? Теперь я был одним из них.
 
Вообще-то, я порядочно изменился. Меня, пожалуй, было и не узнать. Иногда во время рыбалки или питья я видел своё отражение. Мальчик, смотревший из воды, мало походил на мальчика, которого Уна унесла в джунгли много месяцев назад. От рубашки уже давным-давно ничего не осталось – в джунглях она быстро порвалась в клочья, и я её выкинул. Из одежды на мне были только истрёпанные шорты. Пуговицы от них поотлетали. Пришлось мне, чтобы не остаться без штанов, продеть в ременные петли вьющийся стебель и затянуть покрепче. Шорты я постоянно поддёргивал, но ничего, кое-как они всё же держались. Сам я превратился в сущее пугало. Волосы отросли до плеч, и теперь они уже были не как спелая пшеница – солнце высветлило их до белизны. И брови тоже. А кожа у меня стала ореховой – и от загара, и от грязи. Я был сам на себя не похож. И чувствовал себя не собой, а каким-то другим мальчиком.
Может, эта перемена и притупила наконец мою боль, осушила мои слёзы. Я начал верить, что вся моя жизнь до цунами – на самом деле не моя, а другого мальчика. Мальчика с белой кожей, который каждый день ходил в школу с Тонком, Бартом и Чарли, на каникулы ездил в Девон, водил дедушкин трактор, болел за «Челси», лакомился пирогами и чипсами перед матчем. И который потерял папу и маму. Это был другой мальчик, в другом времени, в другом мире. А я дикий мальчик из джунглей, у меня мозолистые руки и ступни жёсткие, как подмётки, и Уна – мой единственный друг и вся моя семья, а больше мне никто и не нужен. А ещё Уна – мой наставник. И она учит меня на своём примере. Постепенно я научился у неё справляться с жарой, и сыростью, и даже с насекомыми. Я стал вести себя с ними, как Уна. Не ругал их на чём свет стоит, не пугался их. Вместо этого я их пытался принять. Не так-то это оказалось легко, но я старался.
Я усвоил, что в джунглях у всех и у всего есть своё место. И если хочешь выжить – учись жить со всеми бок о бок. Нужно знать, что опасно, а что нет, какой фрукт съедобен, а какой нет, какую воду можно пить, какую нет. Но самое главное – уловить ритм джунглей, как Уна.
И здесь важнее всего терпение. Заметил змею – замри, дай ей проползти. Увидел крокодила, который, разинув пасть, таращится на тебя с берега – знай, он говорит: здесь моя территория, берегись и лучше не лезь. В джунглях надо обязательно уважать право на территорию. Некоторые создания едят других созданий – взять хоть тех же пиявок, что лопают меня живьём, – но по большей части здешние обитатели питаются фруктами, насекомыми или лягушками. И не хотят лишних неприятностей.
Лучший способ избежать неприятностей – быть к ним готовым. Быть настороже. Видеть опасность, слышать опасность, а самое главное – чуять опасность. И Уна нередко доказывала, что по этой части она настоящий мастер. Повезло мне в этом смысле с наставником.
Но рыбачить меня научила не Уна. За эту науку нужно благодарить папу. Как-то раз я заметил в реке пластиковый пакет, зацепившийся за ветку, и это мне кое-что напомнило. Папа мало что рассказывал мне о жизни в армии, наверное, не любил разговоров на эту тему. Но он научил меня рыбачить без удочки и лески – мало ли, вдруг доведётся и мне пожить на подножном корму. Папа ловил рыбу штанами. Вот как он это делал. Взял старые джинсы и завязал каждую штанину гибкой веткой. Через ременные петли пропустил ещё одну ветку и подвесил джинсы над рекой – так, чтобы штаны ушли под воду. Течение раздувало штанины, и они превращались во что-то вроде сети. Рыба туда заплывала, а выплыть уже не могла. Я тогда поразился, до чего же простая штука, хотя, если честно, папа ни одной рыбёшки так и не поймал – в штаны только пакость какая-то заплывала. Я попробовал проделать тот же фокус с шортами. В первый раз не сработало, во второй тоже, но в третий раз я поймал рыбу. Крошечную, но всё же рыбу! Я убил её, очистил от чешуи и съел сырой. В жизни не ел ничего вкуснее этой рыбёшки. С этого времени я рыбачил при каждом удобном случае.