Лунная дорога. Часть 1 (СИ)

Я вспомнила предложение Красовского и провокационно уточнила:
– На задний ряд?
У него вспыхнул взгляд, и он с напрасно скрываемой надеждой протянул:
– А ты хочешь?
Пришлось остудить его горячую голову:
– Нет. Не хочу. Ни в кино, никуда вообще.
Интересно, что там парочки на заднем ряду делают, если все парни после этого предложения от восторга замирают?
– Значит, мне восвояси отправляться? – голос у него обидчиво дрогнул, и мне стало не по себе.
Ужасно не люблю обижать людей. Пришлось предложить:
– Можно на качелях посидеть, если уж тебе вовсе некуда пойти.
Он уточнил:
– Не некуда, а не с кем. Ты же все понимаешь, чего прикидываешься?
И чего я должна понимать? Все-таки парни существа странные, до чертиков непоследовательные. Говорят вечно какими-то недомолвками, обиняками, типа «догадайся сама». А я загадки не люблю. Я их принципиально не разгадываю.
Открыла калитку, почему-то вспомнив, что Красовскому никакого позволения не надо. Он сам ходит, где вздумается. Надеюсь, после сегодняшнего прокола он больше здесь не появится. Ни один нормальный человек не сможет прямо смотреть в глаза другому после подобного.
Вадька прошел в калитку, подождал, пока я ее запру на засов, внимательно на меня посмотрел, обычно мы среди бела дня ее на засов никогда не запираем, хватает и обычного английского замка, но промолчал. Эта деликатность мне понравилась. Иначе как бы я смогла объяснить свою излишнюю предусмотрительность? Боязнью Красовского? Это уже фобией называется.
Я пошла за дом, Вадька за мной. И чего он так миндальничает? Прекрасно знает, где у нас качели, многократно на них качался. У него на даче, кстати, ничуть не хуже. Как-то раз он меня с них чуть не перевернул, они меня тогда с парнями на прочность испытывали. Качели чуть «солнце» не сделали.
Помню, боясь улететь в крапиву, я так в поручни вцепилась, несколько дней потом ладони болели. Я с мальчишками все лето не разговаривала, но в ту пору их мое молчание не волновало. Ведь кто я для них была? Просто мелкая соседская девчонка, над которой можно и поиздеваться втихаря.
Это теперь все изменилось. Но все равно детский страх перед соседскими мальчишками остался где-то глубоко в душе, и сейчас я на Вадьку смотрела не как на друга по проказам, а как на старого обидчика.
И с чего бы это? Обычно я не помню ничего плохого, но после родительской размолвки в голову полезла всякая чушь. Когда, где и как он меня обидел. Хотя это глупо. Но почему-то старая обида весь белый свет застит. Мамины эмоции на меня транслируются, что ли?
Уселись на качели, принялись молча раскачиваться. Особо-то на них не раскачаешься, они тяжелые, но все равно приятно.
Молчание затягивалось. Я посмотрела на Вадьку. Он был мрачен и сосредоточен, будто перед трудным экзаменом. Вот блин! Он мне сейчас в любви начнет признаваться, точно! Опыт есть, мне с такими серьезными мордами уже человек пять поведало о высоких и чистых чувствах.
А потом сразу шло стандартное предложение интима. А чего резину тянуть? Типа это так положено. Если тебе парень в любви признался, ты просто обязана с ним переспать.
После того как я этим сопливым мальчуганам популярно разъясняла, что секс и любовь совершенно разные вещи, они почему-то сильно обижались. Для них это было одним и тем же. Молокососы, одним словом. В общем, всем им пришлось искать себе другие постельные игрушки, я от этой почетной роли категорически отказывалась. И больше ни с кем из них не встречалась.
– Ты же знаешь, Маша, что давно мне нравишься…
Продолжать я ему не дала. На кой ляд мне эта дешевая патетика?
– Знаю. А так же знаю, что тебе нравится и Дашка с пятого участка, и Серегина сестра Ленка, и одноклассница бывшая, как ее, Лилька?
Вадька застыл. Конечно, застынешь тут, когда ты в любви до гроба клясться собираешься, а тебя в свои же старые увлечения тычут по самое не хочу.
– Маша, это все глупое детство…
– А сейчас ты вырос, стал большим и умным, ага?
Он с опаской на меня посмотрел. Потом выдал:
 
– Мне уже девятнадцать. Я скоро инженером стану…
Я так от смеха и покатилась.
– Скоро? Ты сейчас всего-то на второй курс политеха перешел, тебе еще пять лет учиться! Это, по твоему, «скоро»?
Он увял. Мне его стало жаль, но что делать? Если на чувства каждого встречного-поперечного отвечать, никакой жизни не хватит.
– Я понял. Я тебе не нравлюсь.
Я дернула плечом.
– Я не знаю, нравишься ты мне или нет. Так ты вроде парень неплохой, но как вспомню твои надо мной издевательства, сразу в этом сомневаться начинаю.
– Ты мне за мою глупость мстишь? – он подтянулся и с негодованием на меня посмотрел.
– Мстить я тебе еще и не начинала. А вот мнение о твоем характере у меня сложилось стойкое. Ты из тех, кто любит покуражиться над тем, кто тебя слабее. Помнишь, как ты меня в компостную яму толкнул? В новом платье, между прочим. Просто для того, чтобы с дружками надо мной посмеяться. Ты думаешь, я это забыла? Мне обидно до сих пор. Платье, кстати, пришлось выбросить. А мне его бабушка на день рождения подарила.
У него округлились глаза. Нервно облизав пересохшие губы, он хрипло проговорил:
– Ты никогда мне раньше об этом не говорила…
– Конечно, не говорила. Но это не значит, что я все забыла и простила. Для меня ты, наверное, всегда останешься не слишком хорошим человеком, уж извини.
– Давай я тебе новое платье куплю? – он исподлобья посмотрел на меня, уже догадываясь, что откажусь.
И я не обманула его ожидание:
– Не надо, вот еще! Мне семнадцать, скоро будет восемнадцать. Но та маленькая обиженная девочка, что живет глубоко во мне, просто вопит: держись от него подальше, он плохой! Надеюсь, я тебе все доступно объяснила? – это было неправдой, вернее, не совсем правдой, но надо же мне как-то от него отбиться? Пусть обижается, это лучше, чем напрасно вздыхать под луной.
Он поднялся. Постоял передо мной с опущенной головой, потом сдавленно проговорил:
– Прости меня. Я не думал, что тебе было так больно и обидно.
Я усиленно закивала:
– Да, ты очень редко думал о чувствах других людей. Особенно тех, кого обижал и над кем откровенно издевался. Главное, чтоб тебе было хорошо и весело. Так что лучше иди своей дорогой. Встретишь еще ту, которой ты никаких гадостей не делал, вот для нее и станешь самым лучшим. А я вот такая. Злопамятная.
Он потеряно посмотрел на меня, потом повернулся, весь как-то поникнув, и вышел. Мне было его жаль, все-таки дружим мы давно, но что делать? Надеюсь, этот разговор заставит его хоть о чем-то задуматься, а то идет этаким победителем по жизни, по сторонам не глядит, а уж под ноги и подавно.
Немного подождав, встала, прошла к калитке, снова основательно ее закрыла и вернулась в дом. Мама была на кухне. Едва я зашла, она воскликнула:
– Доча, так это он испортил твое платье! А ты сказала, что упала! Я еще на тебя так сердилась, а это вовсе и не твоя вина была! Почему же ты ничего мне не сказала! Я бы этого охламона!.. – и она многозначительно посмотрела на веник – опасное оружие в руках разозленной женщины.
Эх, что же это я! Ведь если я слышала разговор родителей, сидя на качели, то и на кухне слышно все, что говорится там! Пришлось срочно искать отмазки:
– Мама, ты мне сама с младенчества внушала, что ябедничать нехорошо! Вот я и не ябедничала!
– А рассказать о том, что тебя обижают, это вовсе не ябедничество!
– А что же это? – я обняла маму за плечи и потерлась щекой о ее плечо.
– Откровенность, – она погладила меня по голове, как маленькую.
 
– Извини, мама, но огорчать тебя для меня хуже горькой редьки. Да и вряд ли ты стала бы портить отношения с соседями из-за такой ерунды.
– Если мою дочь обижают, это вовсе не ерунда! – твердо заявила любящая мамочка.
– Мама, уверяю тебя, Вадька уже горько о том времени пожалел. Думаю, сейчас он бы согласился быть в свое время многократно поротым, чем выслушивать от меня упреки в давно прошедших шалостях.