Империя Греха

 — О, черт..., — ругается она, ее стенки сжимаются вокруг меня. — Нокс... Нокс... о, черт... я... не могу этого вынести...
 — Тогда признай это. Признай, что твоя киска принадлежит мне и трахается со мной.
 — Оооо...
 — Это не то слово.
 — Просто... просто позволь мне кончить...
 — Нет, пока ты не скажешь, что твоя киска принадлежит мне.
 — Она... она твоя...
 Ее голос едва превышает бормотание, но я слышу его.
 Я слышу это так громко и ясно, что необъяснимое собственничество, граничащее с безумием, овладевает мной.
 — Хорошая девочка. — я вращаю бедрами, пока не проникаю глубже, и это заставляет ее стонать громче и резче. — Тебе это нравится?
 — Да... да... там... пожалуйста...
 Я снова вращаю бедрами, проникая глубже, а не сильнее, затем повторяю это еще несколько раз, пока не ощущаю, как она рассыпается вокруг меня.
 — Здесь?
 — Да!!! — кричит она, изливаясь и бормоча мое имя, как напев, освобождаясь.
 Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, заглатывая меня внутрь и обсасывая мой член, будто она не может кончить сама и приглашает меня с собой.
 Мой темп становится бешеным, подстегиваемый ее удовольствием. Это то, на что способна только она, делая меня настолько настроенным на ее оргазмы и дрожь в ее теле, что я не могу побороть желание следовать за ней.
 Быть с ней.
 Владеть ею, блядь.
 При этой мысли, мысли о том, чтобы владеть ею, моя сперма выплескивается внутрь нее с такой разрушительной силой, какую я никогда раньше не ощущал.
 Как будто я мщу.
 Как будто я хочу, чтобы каждая ее пора была заполнена моим семенем.
 Медленно выходя из нее, мой взгляд следит за струйками спермы, вытекающей из ее киски, размазывающейся по ее бедрам и скапливающейся на полу.
 Тени медленно уходят на задний план, когда бушующее чувство собственничества бульдозером выходит на передний, разрывая мою плоть и врезаясь прямо в кости.
 Я всегда скрывал свою склонность к одержимости — потребность быть номером один, быть любимцем отца и даже быть единственной опорой для Ти. И я пытался избавиться от этих дурных привычек с тех пор, как закончил среднюю школу.
 Я впервые почувствовал ослепляющее чувство собственничества к тому, с кем спал. Это близко к темной одержимости.
 Опасной, когда мои тени выходят наружу и начинают играть.
 И все же, я не могу перестать смотреть на свидетельства моей собственности, капающей из нее.
 Я не могу отпустить ее, хотя мы оба задыхаемся и пот покрывает нашу кожу.
 Это первобытная вещь, которую я не могу контролировать. Сырое чувство, которое держит меня в заложниках и отказывается отпускать.
 Из нее вырывается тихое хныканье, и этот звук выводит меня из транса. Я медленно отпускаю ее, затем, пошатываясь, встаю на ноги, укладывая свой полутвердый член.
 Да, я только что кончил в нее, но вид моей спермы, вытекающей из ее киски, дразнит мой член для еще одного раунда.
 Но дело не в этом.
 Я пришел сюда не для того, чтобы трахаться несколько раз и даже не для того, чтобы потрахаться вообще. Я здесь для того, чтобы Анастасия перестала смотреть на меня, чтобы она перестала быть настроенной на меня, когда у нее нет никаких дел.
 Она поворачивается и медленно встает на колени, затем смотрит на меня сверху. Мой член дергается при виде ее обнаженности. На ее бледной коже виднеется несколько красных следов от того, как я держал ее — вокруг шеи, на запястьях и на кремовой плоти ее грудей. Ее соски покраснели и набухли от моей атаки. Ее губы тоже. Они припухли и так и манят меня погрузить свой член между ними.
 Но что меня действительно заводит, так это выражение ее глаз, удовлетворение в них, чертово удовольствие, которое она не стесняется показывать.
 Потому что мы совместимы, она и я. Другие девушки не оценили бы грубость и грязный секс, но моя Анастасия получает от этого удовольствие.
 Подождите. Моя?
 С каких, блядь, пор я начал думать о ней в таком ключе?
 Мне нужно уехать домой и вычеркнуть эти раковые мысли из головы.
 
 Это секс.
Только секс.
 Я не успел сделать и шага, как она спрашивает:
 — Не хочешь перекусить?
 Я должен повернуться и уйти. Должен проигнорировать этот взгляд «возьми меня» в ее глазах или надежду в них. Если бы это была любая другая ситуация, я бы лично подавил эту надежду.
 Но я этого не делаю.
 Я иду против своих принципов еще раз и остаюсь.
 И на этот раз тени не имеют права голоса.
 Глава 19 
 Анастасия  
 Кажется, я сделала что-то не так.
 Потому что напряжение, витавшее в воздухе последние полчаса, просто душит.
 Даже больше, чем когда он трахал меня на полу, лицом вниз, и заставил кончить сильнее, чем когда-либо.
 Без презерватива.
 Снова.
 Но почему-то это меня не злит. В глубине души мне нравилось ощущение его горячей спермы внутри меня и трение его кожи о мою.
 На самом деле, мне это так нравилось, что я, возможно, была немного одержима этим. И его грубым доминированием.
 И коварным животным сексом.
 И вообще всем, что с ним связано.
 Но это неправильно. Я не должна быть настолько одержима им, что не могу выбраться из его ловушки.
 Даже сейчас я не могу перестать смотреть на него, на его широкие плечи, обтягивающие рубашку. Но это не единственное, что обтягивает рубашку; еще его выпуклые бицепсы, грудные мышцы и даже живот.
 Волна жара убивает фей в моем животе, и я сжимаю бедра, задерживая все ощущения, которые пытаются вырваться наружу.
 Я натянула толстовку ранее, но не смогла найти трусики, поэтому я голая, и это кажется таким откровенным. Уязвимым, даже.
 Мое дыхание затруднено, и я рада, что включила свой плейлист, когда мы сели, чтобы он не слышал громких вдохов и выдохов или того, как сильно я скрещиваю и разкрещиваю ноги.
 Кроме того, даже на небольшой громкости мой плейлист дает мне покой и чувство мужества. В этом плане он даже сильнее спиртного.
 Мы сидим друг напротив друга за журнальным столиком и едим заказанную мной пиццу. Вернее, я ем, а он критически изучает мое маленькое местечко. С его точки обзора, все должно выглядеть так убого. На потрескавшемся потолке, который украшают рисунки звезд, оставленные предыдущим жильцом, видны линии дыма.
 Моя мебель скудная и никакая. Поскольку это однокомнатная квартира, у меня только диван, который можно превратить в кровать, и стол — тот самый, вокруг которого мы сидим. На полу.
 Но он не смотрит на них, его внимание приковано к разбросанной повсюду одежде и посуде, скопившейся в раковине.
 — Я собиралась убраться, — бурчу я.
 Он снова смотрит на меня с небольшой ухмылкой.
 — Я что-то сказал?
 — Могу сказать, что собирался.
 — Как ты можешь сказать?
 — Ну, такие люди, как ты, не ценят хаос.
 — Такие, как я?
 — Чопорные и правильные.
 — Любовь к организованности не имеет ничего общего с чопорностью и правильностью.
 — Да, имеет.
 — Нет. Ты живое доказательство этого.
 — Как это?
 — Ты сама чопорная и правильная, но не организованная.
 — Я... не чопорная и не организованная.
 — Ношение кружевных трусиков, питье воды из соломинки и всегда чистые и подстриженные ногти говорят об обратном. Кроме того, твоя манера речи спокойная и размеренная, будто тебя учили частные репетиторы говорить определенным образом.
 Мой рот открывается, а кусок пиццы остается висеть в воздухе. Как и когда, черт возьми, он вообще обратил внимание на эти вещи?
 
 Блин, даже я не обращаю внимания на половину из них.
 Я должна была знать, что он будет представлять для меня опасность. Я должна была оттолкнуть его сильнее, когда могла.
 Но сейчас это невозможно, не так ли?