Выстрелы с той стороны (СИ)

Костя вилкой снял со шпажки две сосиски.
— Угощайтесь, пани Витер.
— Вятрова, — поправила Мэй, добавляя к немудреной сервировке два свежих помидора.
Костя сел за стол не сразу — сначала перекрестил обед и пробормотал какую-то молитву.
— А почему не про себя? — вздёрнула брови Мэй. — Я всегда думала, что вера — интимное дело.
Отрезав полкартошки, Костя щедро намазал срез сливочным маслом, посолил, отправил в рот, с чувством прожевал, а потом перегнулся к Мэй через стол и доверительно сказал:
— Работа такая. Я же вам всем, расп…дяям, не кто-нибудь, а пастырь.
Мэй не удержалась, засмеялась.
— Какой ты пастырь… Я теперь знаю, почему ты шепотом молишься — чтобы мы не слышали, что ты там на самом деле бормочешь… Наверняка уже половину слов на матюки заменил.
— Каков приход, таков и поп. Вы террористы — и я матерщинник. Всё, как положено.
— Да, — согласилась Мэй. Откусила картошку, прожевала. — …Костя, мне страшно.
Не то чтобы ей хотелось с ним откровенничать, но больше было не с кем. Не грузить же этим Энея перед операцией. Но на операции и она должна быть спокойна.
— Это хорошо. Это значит, что ты в своем уме.
— Ты не понял. Ты правду сказал, мы террористы. Мы ездим. Стреляем. Убиваем. И нас убивают. Ну вот приедем мы с Гамбург. Поговорим со старухой. Проверим, кто крыса — она или Билл. Я думаю, что Билл. Потом доберемся в Копенгаген, убьем Билла. Это так просто, как с Курасем, уже не пройдет, Билл знает дело — и он будет нас ждать. Потом мы начнем бегать по всей Европе от охотников из подполья, охотников из СБ и от бандитов. И в конце концов нас достанут. Мне не страшно умирать. Мне страшно, что я умру, — а в мире все останется как было. Варки будут жрать людей, люди будут прыгать перед ними на задних лапках и зарабатывать право не быть сожранными. Вот чего я боюсь, поп.
— Угу, понял. — Костя сел прямо, и ей вдруг показалось, что перед ней другой человек. Наделенный властью. — Похоже, штаб ваш на этом же погорел. Не верят ни в победу, ни даже в возможность что-то сдвинуть. Потому что сверни варков — полетит все к чертям. А не сверни — будут жрать. Выбирают меньшее из зол. А если из этих зол не выбирать, а?
— Это как?
— А вот так. Спроси себя — что мы можем?
— Убивать.
— Плохо. Если первое, что тебе в голову лезет, — убивать, то лучше тебе бросить это дело.
Мэй вздохнула.
— Все поначалу верят, что они кого-то спасают и кому-то помогают. Потом проходит.
— Нет. Эней спас Игоря. Игорь — Энея. И никто никого не убил.
— Даже ваш Бог не творит чудес все время.
— С теми, кто сам не шевелит ничем, чудес не бывает вообще и никогда. Чудом было изгнание беса. Все остальное ребята сделали сами. Даже Игорь сам хотел, чтобы беса изгнали, понимаешь?
Он вздохнул, смазал маслом ещё полкартофелины — густо, как хлеб.
— Ты знаешь, что делать. Уговори его. Еще не поздно отыграть назад и начать заново. Поговори с ним. Скажи, что устала, что не можешь больше, что в этом нет смысла. Тебя он послушает. Скажи, что Курася хватит — а со штабом все и так понятно.
— Курась не продавал Пеликана.
— Не продавал — но чего мы хотим? Мстить? Командир считает, что мы не можем соваться по надежным людям, не разобравшись — но ты тоже права, если мы начнем большую охоту, нас сначала грохнут нахрен, а потом будут выяснять, чего мы хотели. И даже если выяснят, не поверят.
— Так что? — Мэй скривила губы. — Простим всех предателей, всех убийц? Боженька добрый, да?
Костя невозмутимо заглотал половинку картошки.
— Ты на меня-то карты не переводи. Допустим, найдем мы предателя. Допустим, зарежем. И нас при этом не положат. Дальше что будем делать? Дальше как?
— Не знаю я! Не знаю! Знаю только, что нет смысла докладывать о результатах штабу, который прямо сообщается с СБ!
— Это ежу понятно. А что будет потом? Кто будет командовать, если — если! — мы разгромим штаб? Ты? Эней?
«Мы», фыркнула Мэй про себя. «Мы»! Как будто он соизволит ручки в крови замарать!
— Да хотя бы и Эней.
— Но как он будет командовать, если дурную пулю словит? Мэй, мы Пеликана местью не воскресим. Нам надо выходить на этого Энеева эксперта, выслушать его соображения и дело делать. А мы дурью маемся.
 
— Это для тебя дурь, — Мэй стиснула кулаки. — Ты же их не знал, поп. Ты же их ни дня не знал! Где ж ты воевал, если не понимаешь, как это — друзей терять?
— Да понимаю я, — он взял кулак девушки в свои лапы. — Но я видел, во что месть людей превращает. Не дай Бог. Если это случится… это еще хуже, чем просто пулю словить.
Мэй дожевала как-то мгновенно остывшую картошку… Носит же земля таких дураков. Попросила одна утешения, называется. Нет, ни бревна поп не понимал в людях. И это, вообще-то, успокаивало. Рядом с ясновидцем было бы страшно.
— Ладно, — Костя миролюбиво усмехнулся в бороду. — Нам через двадцать минут на вахту. Посуду вымою.
— Давай уж я сама вымою, тут всего ничего.
Поднявшись после мытья на палубу, она подошла к Энеушу и доложила:
— Картошка была с сосисками.
— И почему я с самого начала так думал? — он улыбнулся Хорошей Улыбкой. У него было две улыбки: Хорошая и Плохая. Хорошая — это когда Энеуш улыбался нешироко, чуть приоткрыв рот. Плохую — оскал под чуть приподнятой верхней губой, — Мэй видела еще когда они ходили в школу Каспера. А Скверная была — от уха до уха. На неподвижном лице это смотрелось особенно жутко, и Мэй надеялась, что он никогда так не улыбнется ей.
Жемчужину своей коллекции шрамов он показал Мэй вечером того же дня, когда они признались друг другу. Положил голову ей на колени и попросил посмотреть за ушами и возле самой границы волос на висках. Мэй пригляделась и не столько увидела, столько нащупала паутинно-тонкий рубец. Скоро он исчезнет совсем.
Для проникновения в окружение фон Литтенхайма Энеушу сделали пластическую операцию. Сняли своё лицо, заморозили, трансплантировали чужое. А потом чужое лицо снесло, а собственное не удалось восстановить, как было. Свои нервы погибли, растить новые — слишком долго, а имплантированные металлические — это всё равно что огненная надпись на лбу, видны на любом сканере. Так что выше крыльев носа у Энеуша была тщательно воссозданная по фотографиям полумаска из его собственной кожи. Поэтому когда он не хотел напугать человека — то улыбался осторожно, чуть раздвигая губы. А когда хотел…
Над каналом прогудел снитч. Пролетев над яхтой, завис на миг. Заснял. Обычный снитч, диспетчерский. Конечно, если что, СБ с лёгкостью получит данные и от диспетчерской службы канала — но для этого они должны будут сначала сообразить, что именно и от кого нужно запрашивать. Снитчи — и уличные, и полицейские, и диспетчерские, поставляют такой объем информации, какой ни одна человеческая или даже вампирская команда обработать полостью не в силах — а машина что ж, машина дура. Она тупо выполняет свои задания: уличный снитч фиксирует участников движения, этот, канальный лоцманский — названия и номера судов, время прохода, — и через определенное время все эти данные превратятся в безобидный статистический файл, кроме сведений о тех, кто попал в "красную зону" — нарушителей. Если уличный снитч поймал тебя за рулем на неправильном развороте — то данные о твоей машине немедленно поступят в дорожную полицию и тебя задержит первый же коп. Конечно, и это само по себе не так страшно — если ты не в розыске. Но вот то, что твой файл отныне будет в "красном отделе" у дорожников или речников, может дать СБ-шникам лишнюю зацепку. Поэтому подпольщики вне сферы своей деятельности — самые законопослушные люди в мире. Они всегда ездят по правилам, переходят улицу в положенном месте и бросают мусор точно в урну.
 
Десперадо нравились портовые города. Это как мешок, который внутри больше, чем снаружи. Кого там только не встретишь, и всякой твари как минимум по паре, так что и немота, которую иногда приходится демонстрировать, — ну, как иначе сделаешь заказ в кафе или спросишь, как пройти туда-то? — не очень особая примета. Ещё и не таких эти портовые города видали.