А.Беляев. Собрание сочинений том 6

— Если бы нашего Ивана Ивановича переселить на Северный полюс, то он начал бы с того, что на самой «шишечке» полюса посадил бы кочан капусты, — смеясь, говорили рабочие. — Земли там нет. С собой в карманах принес бы.
Иван Иванович не был доволен лучами электросолнц. Чего-то в них не хватало, по его мнению, или было что-то лишнее. Витаминозность растений была ниже нормы.
— Ну, ведите нас и показывайте ваше заболевшее солнце, — сказал Игнат.
Власов провел гостей в самый конец оранжереи. Там было несколько помещений, в которых стояли растения, освещенные одни красными, другие зеленоватыми огнями, иные желтыми или синими.
— У меня много желтых и красных ламп, мало синих. Лампы одного цвета мы употребляем для подгонки растений и быстрого плодоношения, другого — для осаживания роста. Разные цели, разные растения — разный и цвет лучей. А бывает нужно подобрать и несколько цветов, чтобы и росли скорее и вширь раздавались.
— В чем же у вас незадача? — спросил Игнат.
— В том, что семена растений у меня одинаковые, температура одинаковая, почва одинаковая, а два растения в одинаковых условиях неодинаково растут. Я думаю, что лампы неодинаковые. Может быть, неодинаковое наполнение газом.
— Вы так уверены, что и семена, и растения, и все условия, кроме света, у вас одинаковые? Ведь лампы сделать одинаковыми легче, чем найти два одинаковых зерна, два семечка, — сказал Игнат.
Власов немного даже обиделся.
— Я это знаю. Я делаю свои выводы на сотнях и тысячах наблюдений. Нет, мои растения в порядке. Непорядок в ваших лампах.
— Хорошо, я проверю несколько ламп, — сказал Игнат. — Но только держитесь, если они окажутся в порядке!
24. Аэрофикатор
Он прилетел на закате весеннего дня. Уверенно сделал посадку, осмотрел трехмоторную амфибию, сам ввел в ангар и явился к Пелькину.
— Ольгов! Главный аэрофикатор Севера. Каким ветром тебя занесло? И без предупреждения! — удивился и обрадовался Пелькин, увидав воздушного гостя.
Ольгов, крепкий мужчина сорока четырех лет с двадцатилетним стажем летчика, пожал руку хозяина.
— Чаю! — первое слово, которое он произнес. — Здорово, Пелькин, как живешь? Каким ветром занесло, говоришь? Попутным, отличным.
Его грубоватое, квадратное, бритое лицо было добродушно и в то же время энергично. Говорил он глуховатым баском. В полетах Ольгов проводил едва ли не больше времени, чем на земле, и это наложило своеобразную печать на его психику. На земной муравейник он привык смотреть сверху вниз. В нем не было гордости сокола, с презрением относящегося к ужам, ползающим по земле. Нет, он был очень общительный и веселый человек. Но его и на земле не оставляло ощущение пространственной свободы, простора. Это был человек нового психического склада. Он жил на озере Имандра, где находился северный аэропорт, но имел квартиру в Ленинграде. У него был годовой билет во все ленинградские театры, и, приезжая на побывку домой, Ольгов или посещал театры, или проводил время в кругу друзей. Через несколько дней он уже начинал скучать по своей амфибии и уезжал на Север.
Когда подали чай, Ольгов засел за стол всерьез и надолго. Он мог сутки и более не есть, не пить, не спать, а затем съесть гору, выпить море и проспать пару суток. Его организм уже приспособился к такому необычному режиму.
Пелькин не мешал гостю и лишь после шестой или седьмой чашки сказал:
— Ты мне все-таки не ответил, зачем прилетел к нам. Ведешь ледокол?
— Веду. А прилетел для того, чтобы с Симаковым сразиться — капитаном вездехода.
— Сразиться? Из-за чего же? — удивился Пелькин.
Вечером у Пелькина нередко собиралась техническая интеллигенция «Ледяного города». И на этот раз пришли к чаю Игнат и Джим. Познакомились. Ольгов очень заинтересовался, когда узнал, что Джим из Флориды.
— Там я еще не летал, — сказал Ольгов, — а интересно бы полетать. Но жить на юге — бррр! Не выношу юга! — воскликнул Ольгов. — Я как только попадаю на юг, так и заболеваю. Люблю Север. На Севере я здоров, бодр, шагаю, как белый медведь. На охоту хожу. На лыжах бегаю. Собак ездовых обучаю. На своей амфибии притащил их из Алтая. Хорошая у меня машина. Не очень быстроходная, но надежная, устойчивая.
 
— Ты где же сейчас летаешь?
— Сейчас мой маршрут Мурманск — Шпицберген. А база — на озере Имандра. С Имандры так и летим на Шпицберген. Там бухточка подходящая для посадки есть. Полеты на Шпицберген для меня будничная работа. А так мало ли чего не случается! Траулер пропавший разыскивать, или ледокол затрет. Чего со мной не было! Даже самолет в воздухе горел, и ничего, жив, не берет меня никакая сила. Закаленный боец.
— Нет, ты мне все-таки скажи, зачем тебе Симаков нужен.
— А чтоб поколотить его, — добродушно ответил Ольгов. — Выдумал тоже черта в ступе — вездеход.
— Тебе конкуренцию делает, — рассмеялся Пелькин. Ишь ты, поднебесный человек, на нас плюешь с высокого потолка, а как за живое взяло, так с облаков спустился и сам в драку лезешь.
— Что? Конкуренция? Никакой конкуренции тут нет и быть ие может. Для меня и стратопланы не конкуренция. Каждому свое. И я ни на какой стратоплан свою старушку-амфибию не променяю. Симакову я хочу сказать по душам, что ни к черту этот вездеход не нужен. Я ему бока намну за фантазерство.
— Да чего ты так взъелся? — спросил Игнат. — Ты, брат, как Юпитер, сердишься, а, говорят, Юпитер сердится, когда не прав. Я сам ездил на вездеходе и видал его в разных переделках. Усовершенствовать надо, но, в общем, штука полезная.
— Для чего полезная? На какую надобность? — горячился Ольгов.
— Ну, геологические разведки…
— Ты вот послушай меня. Видно, и вы мало знаете о нашей работе. Геологические разведки! Эка невидаль! А мы этим не занимаемся? Мы уж сколько лет геологов обслуживаем. Ведь вездеход по горам лазить не будет? Через пропасти не перескочит? То-то.
— Какая же геологическая разведка может быть на аэроплане?
— А вот какая. Самая настоящая…
Ольгов не успел договорить. В комнату вошел новый гость — американский летчик Смайльс, потерпевший аварию. Когда Ольгов узнал об этом, он забросал Смайльса вопросами, забыв об окружающих. Два человека воздуха встретились друг с другом и заговорили о своем небе. Долго ли летал, на какой машине, какая скорость, отчего произошла авария, как боролся с вышедшей из повиновения машиной? Смайльс едва успевал отвечать, а Ольгов делал быстрые замечания: правильно, это была ошибка, ловко, ах, черт возьми… — и снова задавал вопросы. В несколько минут он узнал всю летную биографию своего товарища по профессии. Из рабочих. Отбывал военную службу в воздушном флоте. Научился летать. Служил у предпринимателя — научился высшему пилотажу, всяким головоломным трюкам, выступал на потеху толпе, рискуя своей жизнью. Прыгал с парашютом на трапеции вниз головой… Перешел на службу к богачу-рекордсмену, который «на нем» делал рекорды. Участвовал в нескольких полетах на скорость, на дальность полета без спуска. Летали с шефом, но не долетели до Южного полюса… И, наконец, потерпели аварию в последнем рекордном полете, направляясь через Сибирь в Париж.
Богач-спортсмен застрелился во время падения. Смайльс выжил…
— И еще будете летать? — спросил Ольгов.
— Нет, — ответил Смайльс. — Довольно с меня. Но вы рассказывали, кажется, о себе. Продолжайте, я послушаю.
Ольгов начал прерванный разговор, обращаясь преимущественно к Смайльсу.
— Я говорил о том, какое разнообразное применение имеет у нас аэроплан на Севере. Геологические разведки, например. Я беру на борт двух-трех геологов и отправляюсь с ними на разведку. На дне кабины несколько фотокамер. Одна с кинолентой для засъемки всего маршрута, другая — с объективом-телескопом, третья — стереоскопическая. Мы летим низко, бреющим полетом. Геологи зорко всматриваются в геологическое строение почвы, наблюдая в бинокль. Они видят землю так близко, как рукой подать. На интересных местах делают снимки телеобъективом и стереоскопическими аппаратами. Их двое. Иногда мы снимаем стереоскопически и так: делаем один снимок, пролетаем секунды две, делаем второй. Эти два снимка, сделанные под разными углами, и дадут в стереоскопе один.