Красная тетрадь

Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет – еще одна народная мудрость. Впрочем, я его совсем не осуждаю, и мне уж жаловаться не на что. Следующий удар камня пришелся мне в висок.
Мир стал темнее, а затем почти совсем погас, Ванечка вскочил на ноги.
Я попытался подняться хотя бы на четвереньки, но упал. Все, что я еще видел (темные тени, движение), кружилось и рушилось. Но не мог же я в самом деле сдаться. Сдаваться никак нельзя. Даже если кажется, что ничего не получится, пытаться все равно надо, потому что у нас ничего нет, кроме этих попыток.
Я поднялся на четвереньки, сделал пару шагов, зрение стало чуть яснее. Ванечка отчего-то прихрамывал (не мог же я так сильно его схватить?). Меня хватило только на то, чтобы сделать пару шагов вот так, на четвереньках, а потом я снова упал.
Ванечка сказал:
– Прости, Арлен! Ну очень уж ты дрессированный!
А я подумал: если сейчас упущу его, то все потеряно, я ничего потом не исправлю.
Для того чтобы прийти в себя, я попытался сжать израненные пальцы, причинить себе боль. Все просветлело, устаканилось, мир остановился и зафиксировался.
А потом я увидел, что под лопнувшей кожей на пальцах пузырится плоть. В самом деле, это чувство нельзя описать, Боря все правильно сказал. Но я ощутил, что я могу продолжить себя и это легко, как вытянуть руку, и это очень естественно.
Из ранок на пальцах резко вырвались ленты плоти. Они были не шире пластинки жвачки, удивительно ровные кусочки мяса. Я думал, что управлять ими будет сложно, а оказалось, что это легко. Тонкая, конечно, работа, но не тоньше, чем шнурки завязать.
Мир вокруг светлел – то, что было повреждено камнем, заживало. К счастью между мной и Ванечкой было мало естественных преград, хотя он убежал довольно далеко. Я не тратил время на то, чтобы встать, а сосредоточился на этих странных мясных лентах, таких ровных и покладистых. Они стремительно вытянулись, и я опомниться не успел, как ленты эти обвились вокруг Ванечкиной ноги.
Очень странное чувство: управлять ими так легко, но Ванечка ведь в темноте и так далеко, и видеть его сложно. Как будто закрыл глаза и пытаешься завязать узел.
Я со всей силы (теперь в полной мере мне ясной, нечеловеческой силы) потянул Ванечку на себя. Он упал, проехался по земле и как-то обиженно, совсем по-детски заскулил. Я все тянул его к себе, а Ванечка вцеплялся пальцами в землю, пытался ухватиться за гибкие ветки кустарников, дергал ногой, извивался.
Я чувствовал боль, ведь это ленточки моей плоти натягивались, когда Ванечка пытался освободиться. Не знаю, как объяснить такое с анатомической точки зрения, но боль оказалась абсолютно реальной. Иногда я удлинял свои жуткие ленты, чтобы ослабить натяжение, а потом все сильнее опутывал Ванечкину ногу.
Радовался ли я тому, что метаморфозы мои окончились успешно? Тогда я совсем не радовался, и я не удивлялся, а просто тянул Ванечку за собой, думая только о том, что нельзя ослабеть и выпустить его. Один только раз я дотронулся пальцами свободной руки до этих мясных лент. Они оказались влажными и липкими, а пахли сырым мясом.
Надо было мне в тот момент, наверное, задуматься, как мы с Ванечкой оказались в этой ситуации. Но я не задумывался, а только тянул. А потом часть моего тела, которой не существовало еще десять минут назад, пронзила жгучая боль.
Ванечка зубами пытался перегрызть связывавшие его ногу путы, и я это чувствовал, ведь его зубы вгрызались в мою плоть. Они оказались очень острыми.
Я кинулся к нему, но потерял контроль над плотью, и Ванечка, грязный, со ртом, полным крови, весь в царапинах, бросился бежать.
А потом вдруг случилась очень странная вещь – он забрался на дерево. Так быстро, так ловко, с нечеловеческой силой отбивая слабые ветки, от которых отталкивался. Раздавался пронзительный хруст, и ветки летели вниз. Одна из них рухнула прямо на меня, я упал, ощущая сильнейшую боль в плече. Но я знал, что теперь эта боль временная, не важная, совсем уж глупая. Ванечка замер на последней ветви, способной выдержать его вес, почти у самой вершины.
 
– Но ты же сам говорил, что ты человек! – сказал он обиженно.
Я и в самом деле такое говорил. Ванечка не должен был этого слышать, но слышал.
Я стоял под искалеченным деревом, запрокинув голову, я не знал, что делать, как забраться к нему.
– Ты страшный! – сказал Ванечка. – У-у-у-у!
А потом он вдруг заплакал. Он расхаживал по длинной ветке со страшной, звериной ловкостью и плакал: до чего плохо совпадающие картинки.
– Ну почему так вышло? Ну почему? Ой, что теперь будет! Что будет!
Я сказал:
– Спускайся!
– Нет! Ты меня утащишь туда! А я туда не хочу! Я там умру!
Я боялся, что плакать он будет так сильно, что сверху на меня закапают слезы, будто теплый и странный дождь. Вероятность такого, конечно, была невелика, но мне стало жутко от одной этой мысли. Ванечка замер, балансируя каким-то чудом, руками он тер глаза по своей ужасной привычке (я всегда говорил ему, что так нельзя делать, есть риск занести инфекцию).
– Я тебя не отпущу! – сказал я. – Можешь убить меня, но я не отпущу!
– А я думал, что мы друзья! Погубишь меня! И маму с папой! И моего брата!
Сердце пропустило удар. Я сказал в отчаянии:
– Так останови меня!
Ванечка закричал в ответ, сквозь слезы, жалобно:
– Я не могу! Я не умею! Не могу!
Он ловко соскользнул вниз, но не упал, сел на ветку и заплакал еще горше.
– Ничего не знаю! Ничего не умею! Глупенький волчок-дурачок! Тупой червяк! Бесполезное насекомое!
Я сказал:
– Не упади!
– Не страшно! – сказал Ванечка, а потом вдруг убрал руки от лица.
Кровь размазалась, смешалась со слезами, стала розовой, грязь поблекла, подсмылась – так он плакал. Теперь отчетливо видны были ссадины на его щеках.
Что же я с ним сделал? Но этим вопросом я задаюсь только теперь.
– Я хочу, чтобы ты был свободный, Арлен! И мой братик! И Боря! И Мила! И даже Володя! Все свободные, живые – свободные, мертвые – свободные! Я так хочу! Но я ничего не умею! Я не знаю, как мне сделать так, чтобы тебя не забрали туда!
Он думал обо мне.
– Но ты никогда не поможешь! – в отчаянии крикнул Ванечка.
– Тебя не убьют!
– А я не боюсь, что я умру! Не боюсь умереть! Не боюсь!
Хотя, в отличие от нас, Ванечка мог жить долго-долго. До самой старости.
– Я боюсь, что я ничего не знаю! Ничего не могу!
Словно мой собственный голос: я боюсь не быть полезным.
– Нет! – сказал я. – Не говори так!
Потому что это причиняет мне боль.
А я должен быть спокойным, с холодной головой, с горячим сердцем.
Еще чистые руки, но руки у меня были уже совсем грязные, в крови и в земле. Я дернул плечом и понял, что кости встали на место.
Я обладал огромнейшей силой, и я чувствовал ее – она плескалась во мне, наполняла меня, она жила во мне.
Ванечка сказал:
– Ну только вот почему ты такой!
– Какой?
– Почему упрямый такой?
Словно бы ссора из-за какой-то мелочи, снова кольнуло сердце, но я не дал этой боли распространиться.
Борины когти, подумал я. Я их видел, могу вообразить. Стоит отрастить такие, и я заберусь на дерево. Я посмотрел на свои грязные руки: сорванная кожа на ладонях, траурная кайма под ногтями – совсем не те руки, которые я привык видеть. Но пальцы уже полностью зажили.
С когтями оказалось сложнее, чем с мясными лентами (все еще не знаю, как их точно стоит называть). Наверное, потому, что такие когти изначально принадлежали Боре, а мне они были не синтонны, их образ родился не во мне, я просто вызвал его в памяти.
Я должен был сосредоточиться, а Ванечка все продолжал плакать. Почему я не думал тогда о том, как ему страшно и непросто?
Наконец с болью, когти прорвались из моих пальцев. Я разместил их не очень удачно – они продрали подушечки, эти костяные, острые, крючковатые наросты. Мои руки кровоточили, и я боялся не справиться с новым инструментом.