Красная тетрадь

– Вот. Еще одна банановая лиана.
Пока мы так сидели, нас навестил Жорж.
– А вы любите бананы? – спросил Ванечка.
– О, я бывал на планетах, где растут только бананы, – сказал Жорж.
– Что?
– Монокультурные колонии. Все в мире повторяется, как ни крути.
Я совсем ничего не понял, но решил, что Жорж, как всегда, фантазирует. У меня не было настроения обличать его во лжи, я просто решил про себя, что бананы – большая редкость, вот Жоржу и захотелось придумать планету, где есть только они.
Алеша спросил нас:
– А что вы измените в своей внешности, когда сможете это делать?
Фира сказала:
– Я сделаю свои волосы гладкими.
Валя сказала:
– Мой нос будет прямой.
Боря сказал:
– Ничего, посмотрите на меня, я просто совершенен. Портить такую красоту? Нет уж.
Мне в это охотно верилось. Боря слишком себя любил, чтобы что-то менять. Разве что иногда становиться похожим на брата? Если это возможно, наверное, это приносит или большое облегчение или жгучую боль.
Андрюша сказал:
– Я бы вообще не хотел выглядеть, как я.
Я сказал:
– Внешность в человеке глубоко вторична. Я бы ничего не менял.
Жорж засмеялся.
– Вы так говорите, словно любой солдат может изменить себе внешность. Это на самом деле тонкая работа. При том нужно постоянно держать в голове, что ты изменил свою внешность, а то все вернется на круги своя. У ваших тел есть стабильное состояние, ваш естественный вид, и они стремятся быть в покое, то есть вернуться в это стабильное состояние. Стоит устать, потерять много энергии или просто стать менее сосредоточенным, и все пропадет. Останетесь только вы.
– Так вы всегда такой сосредоточенный? – спросил Ванечка.
Жорж сказал:
– Я всегда держу в голове, что я должен идеально выглядеть. Если б хоть на минуту забыл об этом, то вы бы увидели…
Он замолчал, прижал руку к сердцу.
– Только чуть более простецкую версию меня.
Боря сказал:
– Ну как-то не знаю. Значит, вы что, недостаточно красивый изначально, что ли? Я вот – аж через край.
Жорж сказал:
– И это мне говорит юноша, который залачивает волосы в двенадцать лет. Как пали современные нравы!
Ванечка съел последний банан и теперь перебирал «банановые лианы». А потом он вдруг сказал:
– Это очень особое лето для всех.
Мы почему-то замолчали. Каждому было что сказать, а Боря мог даже обидеться. Но мы молчали, не знаю почему. Ванечка облизнулся и сказал:
– Надо еще пристроить белого щенка. Он самый умный. Жорж, возьмите белого щенка.
Диана сказала:
– Возьмите-возьмите, я уже одного взяла, мне больше не разрешат.
– Я об этом подумаю.
– Он совершенно белый, – сказал я. – Очень красивый. Хотите посмотреть?
Жорж все упирался, говорил:
– Не могу же я взять его с собой в Космос.
Но мы привели его к белому щенку (а щенка я недавно вымыл), и Жорж растаял.
– Боже ты мой! – говорил он. – Кто это такой сладкий пирожочек? Кто такой замечательный зефирчик?
Боря сказал:
– Какое паскудство, я сейчас блевану.
– Нет-нет-нет, не слушай этого дурного мальчишку, мой пирожочек.
Жорж взял щенка на руки, и щенок долго вылизывал его совершенное лицо.
Так последний из Найдиных детей обрел дом, а Ванюша попробовал и полюбил удивительные космические фрукты.
  
Запись 156: Странности
 
Давно сюда не писал, потому что процедуры на этой неделе стали частыми и утомляющими. На следующей, Эдуард Андреевич обещает, будет полегче.
Приступов у меня давно не было, но мысли сейчас все равно какие-то вязкие и странные, не знаю почему.
Случаются теперь и совсем странные дни. В такие дни Дени Исмаилович вообще нас не трогает, и мы лежим в комнате, и только-то. Балкон открыт, в комнату задувает ветер, приносит запах моря, колышет занавески, и это наш единственный гость.
В такие дни я чувствую себя радиоприемником.
О странных днях я буду рассказывать в настоящем времени, потому что это не дни сами по себе, это ощущение дней. Стилистически, я думаю, лучше всего будет передать это ощущение именно так. Все очень настоящее и происходит сейчас, даже если случилось в далеком прошлом.
 
Мы почти не разговариваем, даже Боря. Лежим и смотрим, как движется по небу солнце.
Я не скажу, что мне такое чрезвычайно интересно, но слов и мыслей нет, остается только смотреть.
А иногда я закрываю глаза и вижу то, чего не должен видеть. Я могу рассказать об этом так легко.
Есть ощущение, что я закрою глаза и вернусь туда.
Вот представьте себе, я лежу на кровати, солнце уже заходит, я не бодрый и не сонный, а сознание как бы уплывает от меня.
Я могу протянуть руку к Андрюше, коснусь его волос и окажусь вдруг совсем в ином месте.
За городом, в деревенском доме, где пахнет молоком и сыростью, я Андрюша, и я сижу за высоким столом, накрытым липкой скатертью в розовых астрах.
Передо мной в перевернутом стеклянном стакане бьются осы.
Я знаю, что они задохнутся.
Я вообще все знаю. Я делаю так не в первый раз.
Мимо меня проходит мама, гладит меня по голове и говорит, что в баллоне кончается газ.
Я ничего не говорю, потому что в моем стакане бьются осы. Им страшно, и они очень-очень злые.
Мне не нравятся мои руки, когда я вырасту, я стану солдатом, потому что у меня есть справочник по анатомии и мне интересно, как все устроено.
Когда я стану солдатом, то возьму большой нож и посмотрю, что у меня такое внутри, похоже ли это на картинки из учебника анатомии.
Я каждый день прошу маму, чтобы она отдала меня учиться. Я буду первым. Но первым мне быть не важно. Я бы просто хотел, чтобы мои руки изменились. А иногда я думаю, что руки ни к чему.
Я наклоняюсь к стакану и чуть приподнимаю его, осы стремятся выбраться, стремятся к воздуху.
Я знаю, как дышат насекомые. Насекомое пронизывают трахеи, поэтому воздух идет по всему телу. Воздух проникает в них, как ветер проникает в дом.
Воздух проникает в моих ос. Из-за этого мои осы проживут еще немного.
Я снова ставлю стакан правильно. Лапка одной из ос зажата, она дергается.
Мама говорит:
– Андрюша, они тебя покусают! И правильно сделают, между прочим.
– Я хочу стать солдатом, мама.
– Стань лучше врачом. Станешь солдатом – заболеешь и умрешь молодым. Лучше будь хирургом или офтальмологом. Лучше, конечно, офтальмологом, а то у тети Веры катаракта.
– Она уже ослепнет, пока я вырасту, – говорю я.
– Ой, не надо так. Компот будешь?
– Нет, – говорю я. Мне очень противны размокшие фрукты. Я люблю только твердые фрукты. И не все.
– Ну хорошо, занимайся. Но помни, тебя укусят.
Я помню. Меня укусят.
Я где-то читал, что осы хорошо распознают человеческие лица. Наверное, я кажусь моим осам пугающим. Я пугающий для насекомых.
За окном дождь, он стучит, а окна мокрые. В дом напротив приехал хозяин. Он стучит кулаком в дверь, и его впускают.
Мой отец на крыльце, он в инвалидной коляске. Мама всегда проверяет, не намок ли он. Но если отец намокнет, он будет кричать.
Все за окном такое зеленое, и такие яркие мамины цветы, о которых она заботится. Тетя Вера скоро ослепнет, я знаю. Я читал про катаракту и другие заболевания глаз.
Я не боюсь ослепнуть, ведь память у меня замечательная.
Я боюсь никогда не стать солдатом. Я все хочу знать о том, как может измениться тело, а если не буду солдатом – я ничего не узнаю.
Мама говорит:
– Ох, Ромка-то вымок весь небось.
Но папа не кричит, не зовет, значит, он не вымок.
– Где ты вообще нашел этих ос?
– Я их поймал в огороде. До дождя. Они стали сонные.
– Хорошо, – говорит мама и смеется. – Дурашка.
Когда она уходит, я медленно двигаю стакан по скатерти. Мои осы сходят с ума. Насекомые не знают, что такое смерть, но они способны бояться опасности.