Красная тетрадь
– Такой ты дебильный, не могу.
Мы все-таки сели на скамейку рядом с Володей. Андрюша спросил:
– Жалеешь?
– Что умер? Ясен красен я, блин, жалею, шиза ты тупая.
– Да не о том, – сказал Андрюша.
– А, – сказал Володя. – Ну можно было и лучше время потратить. Если б знал. Но как оно там говорят? Знал бы где упасть, соломку бы подстелил. Жалеть так-то ни о чем нельзя. Подождите, я еще пословицу знаю, эта – моя любимая.
– Какая?
Я вдруг понял, что никогда не знал, даже не задумывался, какую пословицу Володя любит больше всего. Зачем было об этом задумываться?
– Жизнь прожить – не поле перейти.
– Это поговорка, – сказал я.
– Твою же мать.
– У пословицы всегда есть мораль, смысл. А поговорка – просто устойчивое выражение.
– Тут есть мораль, смысл и вообще очень глубокая философия.
– Но нет урока.
– Мне кажется, ты усложняешь.
– Я тоже думаю, что ты не прав, Арлен.
– Вы упрощаете фольклор, – сказал я.
Мы втроем засмеялись. Я, мой лучший друг Андрюша и мой мертвый друг Володя.
Володя снова посмотрел на Борю.
– Все лучшее, что здесь есть, создал для меня он, – сказал Володя. – Это все так, прихожая. А вообще-то я могу осуществить любую свою мечту, если захочу.
Он облизнул губы, а потом сказал:
– Но не увидеться с ним.
– Эдуард Андреевич сообщил нам, что это принципиально возможно, – сказал я. – Из-за сети, связывающей воедино наших паразитов.
Володя улыбнулся мне, чуть вскинул брови, быстро моргнул. Он не верил, но хотел верить. Я сказал:
– Если это возможно, то вы обязательно встретитесь.
А потом к нам подошел Боря. Он молчал. Володя сказал:
– Привет.
Выглядело так, словно это Боря на него злится. А потом Боря рухнул перед ним на колени.
Володя сказал:
– Но ты не виноват.
– Но я виноват, – сказал Боря, подался к нему и схватил за руки. – Прости меня, прости меня, прости. Я так хочу увидеть тебя, я так хочу тебя увидеть только еще раз.
– Но ты видишь. Смотри. Всё норм.
– Я тебя так люблю. Я так сильно тебя люблю. Я так ужасно тебя люблю.
– Ну. А я тебя. Это ж никуда не денется. Даже если мы сейчас не вместе.
Володя погладил Борю по голове своей исцарапанной рукой, и, хотя они выглядели такими похожими, вдруг все-таки стало заметно, что Боря на год младше.
– Ты извини, что я тебе говорю, что я тебя люблю.
– Да норм. Батя же не слышит.
– Ну просто мы ж мужики.
– Ну не, я же умер, значит, как бы можно.
Они оба засмеялись, совершенно одинаково: Боря менее безумно, чем обычно, а Володя – более безумно, чем обычно.
Мы долго сидели вот так, и я думал: а может ли Володя, который есть его собственные воспоминания, простить Борю, живого Борю, стоящего перед ним на коленях?
Я хочу верить, что это возможно.
Они долго-долго были вместе, а мы с Андрюшей качались на качелях. Чудная стояла погода – май, любимый Володин месяц, свежо и радостно пахло проснувшимся после зимы чистым городом: зеленью, бензином. Небо было синее, и взмывать в него оказалось невероятно здорово.
А потом мы проснулись. Уже рассвело, я открыл глаза и увидел, что Андрюша и Боря тоже не спят.
Боря откинул одеяло и посмотрел на свои коленки. Они были разбиты, как и во сне, из-за того, что он со всей силы упал на асфальт.
– Ты можешь их залечить, – сказал Андрюша шепотом.
– Нет, – сказал Боря. – Я, наоборот, хочу, чтобы они не заживали никогда.
Больше мы это не обсуждали, и, я думаю, что так правильно.
Только Ванечка проснулся поздно, когда Дени Исмаилович уже пришел поднимать нас на зарядку.
– Останешься на упражнения, Иван? – спросил он. Ванечка сказал:
– Хитрый вы. Нет-нет-нет, на зарядку я не останусь. Я зарядки совсем не люблю.
Он покачался, стоя в дверях, наблюдая за тем, как мы собираемся, а потом сказал:
– Боречка, только ты не забудь про меня никогда.
А потом Ванечка снова, как давным-давно, после истории с Пиковой Дамой, прижал указательный палец к носу и изобразил свиной пятачок.
Дени Исмаилович покачал головой.
– Иди к маме, Иван.
Ванечка засмеялся, сказал:
– К маме, к маме, к маме! – И убежал.
Я не знал, что и думать. Я не верил в то, что Ванечка может быть ответственен за эту встречу, мы ведь могли просто видеть одинаковые сны из-за связи, почему нет? Борины коленки? Просто способность к изменению плоти, проявившаяся именно так. Но тогда не стоило и верить в то, что мы видели Володю, или, во всяком случае, то, что от него осталось. Мы с Андрюшей тогда переглянулись, будто пообещали друг другу обсудить ситуацию, но, я думаю, мы ее так и не обсудим.
Почему-то мне кажется, что вслух говорить о таких снах не стоит.
Запись 138: Неприятная процедура
Сегодня Эдуард Андреевич сказал, что девочки и мальчики будут проходить процедуру отдельно. Мы этому очень удивились. Иногда мы ходили в процедурную по очереди, иногда лежали там все вместе, но нам было не совсем понятно, зачем делить нас по половому признаку.
Андрюша сказал:
– Наверное, мы будем голые.
Я сказал:
– Не знаю, а зачем?
Валя сказала:
– Может, это такая процедура, где важен пол.
– Да, – сказала Фира. – Например, мальчикам будут давать задания более тяжелые, и Эдуард Андреевич не хочет, чтобы они расстраивались.
– Или, – сказал Боря, – он вам объяснит, что вы будете шпионскими межгалактическими проститутками.
– Фу, – сказала Фира. – Ты ужасен. Может, он вам объяснит, что в Космосе падение нравов и это вы будете шпионскими межгалактическими проститутками.
– Есть вечные ценности, – сказал Боря. – Девки, алкашка, война. Наверняка в Космосе все то же самое.
Он развернулся к Вале и, удивительно точно скопировав интонации Эдуарда Андреевича, сказал:
– Толмачева, без радости вам сообщу, что ваша работа в Космосе не будет ограничена кровавой резней без разбора. Многие вещи, которые вам придется выполнять, сейчас покажутся вам неприемлемыми, но…
Боря осторожно взял ее за талию, и Валя со всей силы стукнула его по руке.
– Идиот!
– Вот увидите!
– Фу, какой ты пошлый, Боренька, – сказала Фира. – Ничего тебе теперь не расскажу.
Я сказал:
– Уверен, разделение носит не социальный, а чисто медицинский характер.
Правда, что я под этим подразумевал, было мне не очень-то понятно, зато фраза вышла максимально нейтральной.
Боря все дурачился. Я этому радовался, но знал, что как бы весело и бесшабашно Боря ни вел себя днем, ночью он частенько задыхался.
Он тонул.
Сначала я думал, что ему только кажется. Психика человеческая – вещь хрупкая и не до конца изученная. Мы с Андрюшей сидели с Борей, ждали, пока он прекратит задыхаться, и чем дольше я смотрел на него, тем яснее понимал – он в самом деле всякий раз оказывается в море, не то в собственной, не то в Володиной памяти.
А еще чуть погодя я понял, что Боря делает это специально, чтобы себя помучить. Я понял, что он так себя наказывает. Как-то раз я проснулся и услышал, как Боря скрипит зубами, шепчет:
– Твою же мать.
Я хотел спросить, что происходит, но секунду спустя увидел, как блеснули в торжествующей улыбке его зубы. Еще секунда, и он весь задергался, пытаясь вдохнуть.
Потом, когда все успокоилось, я попытался поговорить с ним, но Боря сказал:
– Нет, не надо про это «пиздеть», а то получишь.
– Но тебе так легче? – спросил я.
В темноте Борины глаза странно и нездорово блестели. Потом он сказал:
– Кажется, так.
Я не знал, как найти нужные слова, как объяснить Боре, что ему не нужно топить себя ночью, чтобы иметь право смеяться днем.
Наверное, я вообще не тот человек, который мог бы в этом случае помочь, я сам наказываю себя, когда недостаточно успеваю в учебе или в чем-нибудь виноват. Но одно дело – причинять боль себе самому, а другое – смотреть, как мучает себя товарищ.