Красная тетрадь

– Мы вообще-то дома не держим ничего черного. Плохая примета. Но у меня прохудился плащ, и мне не в чем было идти, а такой дождь.
Я забыл упомянуть о дожде, потому что он начался, когда я был от него надежно укрыт. Дождь, барабанивший по стеклянной крыше вокзала, казалось, усиливался и усиливался, становился все упрямее, все настырнее, как гость, которого не хотят впускать в дом, а он все не уходит.
Товарищ Шиманов сказал, предварив и закончив фразу двумя одинаково ужасными словами:
– Геля, это ж просто плащ.
Я сказал:
– Может быть, вам принести воды?
– Вот, Геля, давай, погоняй мальчика-робота, развлекись немного!
Тетя Геля покачала головой, убрала с лица налипшие волосы. Слезы ее, как и дождь, все не переставали, только усиливались. Я в который раз подумал, что мне хочется такого папу, как товарищ Шиманов.
– Сделают из твоего сына настоящего мужика, – сказал товарищ Шиманов. – И все будет хорошо, даже прям замечательно. Нам здесь, на планете, нужны герои!
Андрюша стоял рядом со мной неподвижно, я осторожно подтолкнул его в спину, но Андрюша не шелохнулся. Казалось, эта некрасивая сцена ничуть его не смутила, не расстроила. Андрюша – очень спокойный мальчик, и в этом я ему немного завидую. Я бы хотел быть спокойнее.
Мне стало очень жаль тетю Гелю с ее слезами, и с чужим соседским плащом, который ей велик, и который не к добру оказался черным. Товарищ Кац предложил ей конфету, и это навело меня на мысль о том, что все взрослые когда-то были детьми.
А потом я увидел, как к нам бежит Максим Сергеевич. Он всегда опаздывал и под мышкой всегда держал толстую папку с документами. Иногда, когда он опаздывал слишком сильно и бежал слишком быстро, папка выпадала, и документы устилали полы, асфальты и поляны, ведь Максим Сергеевич опаздывал всюду.
На этот раз папку спасти удалось, и он резко затормозил, едва не врезавшись в нас. Оглядев представшую его глазам сцену, Максим Сергеевич, кажется, остался недовольным.
– Ангелина Павловна, давайте без сцен, – сказал он.
Шесть фактов о Максиме Сергеевиче будут таковы:
1. У него нет червя в голове, поэтому его нервная система вполне обычная и здоровая. Он не склонен к насилию и не будет делать плохих вещей просто так. Ему не нужно бояться, что он заболеет ксеноэнцефалитом.
2. Он прилетел из Космоса.
3. Ему нравится история, а мы – и есть история. Здесь он хочет стать детским писателем.
4. Но стал нашим куратором. Он принимает указания от руководства. Для нас он – главный человек.
5. На самом деле он не любит детей. Он как-то сказал, что хочет стать детским писателем, потому что ему нравятся детские книги, а не потому что ему нравятся дети.
6. У Максима Сергеевича пушистая светлая борода и смешные круглые очки, которые всегда блестят.
Максим Сергеевич – рассеянный, но строгий человек. Когда мне кажется, что мы ему не нравимся, это меня расстраивает. В конце концов, он наш куратор. Я нравлюсь почти всем учителям, хочу нравиться и куратору.
Максим Сергеевич сказал:
– Вижу, все в сборе. Ну, долгие проводы – лишние слезы. Слышите, Ангелина Павловна?
Тетя Геля утерла красный нос, и я вспомнил, как мы с Андрюшей сидели у него дома под кухонным столом, и Андрюша светил фонариком на нарисованных им странных животных и рассказывал истории о том, как мы поехали в лес на экскурсию и встретили их. Тетя Геля тогда ходила туда-сюда, она варила куриный суп, и я видел, как болтаются помпоны на ее тапочках.
Воспоминание ничего не означало, по крайней мере при первом осмыслении.
Мама вдруг потянула меня к себе и обняла.
– Хорошо тебе отдохнуть, – сказала она и прижалась губами к моей щеке.
Мне захотелось сказать: почему тебе так грустно теперь, если ты сама этого хотела? Ты ведь хотела, чтобы я стал героем, и вот я почти герой.
Мои мысли показались мне недостаточно внятными для полноценного высказывания, и я сказал только:
– Мама, спасибо тебе за пожелание. Я буду активно писать тебе письма.
Тут я понял, что дождь затих, небо прояснилось и казалось, что стеклянный купол над нами светится. Это было так красиво.
 
Я посмотрел на поезд, огромный, красивый, блестящий. Поезд издал гудок, от которого все внутри перевернулось. Я еду на море! Я терпеливо ждал, пока мама меня отпустит. А потом оказалось, что она сделала это быстрее, чем я хотел.
– Будь сильным и храбрым, Арлен, – сказала мама. – И очень честным. Я в тебе уверена. Я буду очень тобой гордиться.
Я сказал:
– Благодарю тебя за напутствие, мама.
Я очень боялся, что она расплачется. И почему-то очень боялся, что она не расплачется. Мама не расплакалась.
Максим Сергеевич впустил меня в вагон первого, и это отчего-то заставило меня гордиться собой.
В поезде я никогда еще не бывал, но видел картинки и фотографии. И все-таки поезд оказался удивителен: светлые окна, низко висящие белые занавески, лихо отъезжающие двери купейных отсеков, скользкий, странный материал, раскрашенный под дерево, свет над головой, рыжее и уютнее, чем в метро.
Как огоньки на елке – об этом я подумал тогда сразу, хотя стоял первый день лета, и до зимы было еще так далеко.
В вагоне оказалось душно, люди разбирали свои вещи, люди открывали и закрывали двери, люди обмахивались газетами, хотя жарко и не было, но ведь не хватало воздуха.
Пахло хлоркой и чем-то еще, очень человеческим, как в метро, но не противным, а едва различимым.
Я распахнул дверь своего купе, чуть не прищемив пальцы.
Как же светло, подумал я, и красиво. Занавески были отдернуты, и волшебный белый свет лился прямо на меня. Только через пару секунд я различил линии электропроводов, далекие дома и костистый каркас вокзала.
Я уезжал из Москвы.
Впервые так далеко.
Сердце зашлось радостно и тревожно. Бился на ветру красный флаг, небо из белого постепенно становилось синим, и первый луч солнца упал на столешницу, оставив золотую кляксу.
В этот торжественный и прекрасный момент я получил довольно ощутимый пинок и чуть не повалился на столешницу.
Здесь я принимаю важное решение. Я все-таки буду писать плохие слова, которые употребляет Боря, без купюр, однако возьму их в кавычки, чтобы, если тетрадь обнаружится, вместе с ней обнаружилась бы и ужасная приверженность Бори к сквернословию.
Как ни неприятно мне писать такого рода слова, придется все-таки приводить сказанное им дословно. Надеюсь, что кавычки в какой-то степени меня извинят.
– Какого «хуя» ты тут стоишь, политрук, двигай давай.
Я собирался сесть, но Боря схватил меня за шкирку и сказал:
– Не-не-не, ты куда, сначала смотри, чего у меня есть.
Из рюкзака он достал странную, серебристую штуку.
– Что это? – спросил я. – Похоже на кусок трубы с рычагом.
Вещь эта была блестящей и пахла кисло, как мокрая монетка. Боря покрутил ею перед моими глазами. Я увидел темное дуло, как у пистолета, хотя форма вещи о нем совершенно не напоминала.
– Это пистолет для забоя скота, – сказал Боря, вскинув голову. Его вздернутый нос шелушился – так всегда бывало летом.
Тут следует отметить, что бабушка и дедушка Бори и Володи работают на скотобойне.
– Твоя бабушка ворует социалистическое имущество? – спросил я.
Боря сказал:
– Нет, ей подарили.
Я сказал:
– Значит, ты украл.
– Нет, дурочка тупенькая, она подарила мне.
Он приставил пистолет к моей голове, сказал:
– Стержень пробьет твою башку.
– Очень экономно, – сказал я. – Следует использовать такие вещи для казни врагов народа, чтобы не тратить боевые патроны.
Боря засмеялся, потом сказал мне, что спустит курок.
Я несколько растерялся, но не испугался.
– Не спустишь, – сказал я. – Ни в коем случае.
– Почему это?
– Потому что это запрещено правилами поведения в поезде, – сказал я.
– Ты и правила прочитал?
– Да, я заранее их прочитал.
И Боря засмеялся, показав красивые, белые, острые зубы. С большой ловкостью он, не выпуская пистолета для забоя скота из рук, влез, почти взлетел, на левую верхнюю полку.