Красная тетрадь

После ужина я вдруг ощутил некую пустоту, отсутствие связи и уже, как ни старался, не мог почувствовать то, что ощущает Андрюша.
Наверное, это к лучшему. Такое положение дел показалось мне несколько некомфортным. С другой стороны, конечно, я всегда стремился быть частью коллектива, а такое умение может быть очень полезным, поэтому, конечно, его надо развивать.
Просто это немного непривычно.
  
Запись 91: Жмурки
 
Через три дня Володя и Боря тоже ощутили нечто подобное, но я узнал об этом случайно.
Боря выглядел очень и очень подавленным.
Не знаю, что произошло, однако, со слов Вали, они с братом поругались из-за Космоса, и Володя сказал, что считает ужасным то, что Боря отправится в Космос вместе с ним.
Боря страшно разозлился, хотя Володя, так отметила Валя, говорил очень мягко и явно волновался.
Боря сказал, если верить Вале:
– Считаешь меня слабаком, да?
После этого Боря довольно сильно порезал себе руку ножом. Он хотел, по-видимому, продемонстрировать, что боль его не волнует, однако эффект вышел неожиданный, вскрикнул Володя.
Казалось бы, ничего страшного не произошло, Володина рука была в порядке, однако на Борю эта реакция произвела неизгладимое впечатление.
Ему стало очень стыдно, и он долго извинялся, чувствовал себя плохо, не мог найти себе места.
Узнав об этом от Вали, я доложил Эдуарду Андреевичу, что схожую реакцию продемонстрировали Володя и Боря.
И Эдуард Андреевич объявил жмурки.
Для чистоты эксперимента пригласили и наших друзей, чей паразит был пассивен.
Все мы воспринимали предстоящее как веселую игру.
– Вот такие процедуры мне нравятся, – сказал Володя.
В то же время, я чувствовал некоторое особое волнение. Впервые я должен был продемонстрировать некий сверхчеловеческий навык. От меня, конечно, не ждали умения обращаться со связью, но я в то же время не должен был показать и полную некомпетентность.
Да, я очень сильно волновался, хотя это волнение причудливо мешалось с весельем.
Сначала мы просто играли и здорово было всем. Ничего сверхъестественного никто не демонстрировал.
Мы смеялись, натыкались друг на друга, бегали и падали, по очереди водили, дразнились, словом, развлекались.
Эдуард Андреевич спросил, размялись ли мы достаточно.
Если честно, мне хотелось продолжать, но я сказал:
– Да!
Тогда Эдуард Андреевич сказал:
– Дело в том, что человек и сам по себе довольно совершенное существо. Даже когда мы лишены зрения, мы ощущаем запахи, чувствуем движение воздуха, слышим дыхание. Не стоит недооценивать возможности человеческого тела в его неискаженном виде. Так что, чтобы проверить вашего червя, нам придется отключить некоторые из ваших человеческих чувств. Чтобы усложнить вам задачу.
Он вытянул руку с браслетом.
– Зрение, – сказал он. – Полностью, чтобы вы не чувствовали движения света, а еще слух, обоняние. Установим определенный диапазон осязания. Не волнуйтесь, как только я сниму браслет, все вернется сразу же. Это абсолютно безопасная технология.
Мы молчали. Никому из нас не хотелось терять чувства, пусть даже и временно. Это казалось более страшным, чем боль и кошмары.
Валя спросила:
– А так нельзя сойти с ума?
– Не за такое короткое время.
В конце концов вызвались мы с Борей. Я хотел казаться дисциплинированным и послушным, а Боря хотел всем показать, какой он смелый.
– Начнем, пожалуй, со Жданова. Но не расслабляйтесь, попробовать придется всем.
А я вдруг впервые подумал: даже если Эдуарду Андреевичу это все непросто, он все-таки делает с нами то, что предписывает программа, и улыбается своей обаятельной улыбкой.
Он – большой молодец.
Я протянул руку.
– Это не больно, – сказал Эдуард Андреевич.
Последнее, что я увидел: Мила, Алеша, Ванечка и Диана, которые играли вместе с нами, вдруг перестали быть веселыми. Они отошли от меня на пару шагов, лица у них были задумчивые, даже растерянные.
А потом я совсем перестал что-либо видеть. Но не наступила и темнота, которую мы часто ассоциируем с потерей зрения.
 
Не было ничего, ни черного, ни белого, ни света, ни тени.
Если закрыть один глаз, а другим продолжать смотреть на мир, то закрытый глаз не видит никакой темноты.
Он не видит ничего вообще.
Потеря слуха испугала меня куда меньше, хотя испугала тоже – не было пульсации крови, звука собственного дыхания – тишина, которой я прежде не слышал.
Я перестал чувствовать и запахи. Это тоже удивительно, ведь обычно нам кажется, что мы и не чувствуем никаких запахов, пока не унюхаем нечто, что привлечет наше внимание, приятное или неприятное.
Но, оказывается, мир полон разных запахов, и когда они пропадают, на их месте остается пустота, которую нельзя ощутить, безвкусное пространство.
Исчез даже запах самого воздуха, и только тогда я осознал, каким приятным и сладковатым он был.
Я оказался в жутком, странном мире, где не было ничего, кроме меня. В этом мире мне стало страшно и одиноко. Я сделал шаг, но мне казалось, будто я иду в пустоту, я не ожидал, что почувствую под собой землю, настолько все перестало существовать.
Человеку очень сложно оставаться наедине с собой.
Ходить стало трудно, каждое движение давалось мне с трудом. Когда мои глаза были завязаны, я ощущал движение света, скрип камушков под ногами, дуновение ветра. Все это помогало мне двигаться, хотя и сложно объяснить как.
И я все-таки всегда понимал, что кто-то есть рядом.
Сейчас же я не ощущал ничего и никого. Исчезло все вокруг.
Мне стало очень страшно, но я знал, что должен оставаться сосредоточенным, что ситуация под контролем и мне нельзя показать свой ужас перед потерей чувств.
Ощущение времени тоже исчезло, до странности резко и быстро прервался внутренний ритм, сбились часы, которые внутри меня отсчитывали секунды. До чего же все в мире связано!
Я не понимал, сколько вот так бестолково маюсь, делаю шаг, снова шаг, отступаю, не понимаю, что происходит, ничего не чувствую.
Я старался сохранять присутствие духа, однако какая-то часть меня будто бы отчаянно звала на помощь, желая ощутить хоть что-то.
Я падал, но не чувствовал самого падения, а когда меня поднимали, я не чувствовал прикосновений, только изменение положения тела в пространстве. И тогда эта маленькая, беззащитная часть меня начинала паниковать еще сильнее.
Я почти мог услышать ее голос, потому что я не слышал ничего другого.
А потом в моем мире что-то появилось. Нечто живое и знакомое так долго.
Я не знаю, как это объяснить, человеческий язык, как мне кажется, пока недостаточно приспособлен для описания подобных вещей. Наверное, в червивые времена были свои, особенные слова или выражения, но их я не знаю.
Я не видел его. Не слышал. Не чувствовал. Не ощущал запах.
Но он был рядом со мной, был, и это мне стало понятно, однако не на рациональном уровне: я ничем не мог подкрепить свои подозрения.
И на то, что называют интуицией, это тоже не было похоже – интуиция зарождается внутри, а его присутствие я воспринимал как бы извне.
Я знал, что он крутится вокруг меня, то там, то здесь, знал, что ему смешно.
Я знал о нем все.
Наверное, я не смогу объяснить правильно, и мои попытки обречены на провал. Но я скажу так: он словно сам был чувством, и у этого чувства было имя – Боря.
Я не угадал, нет, я знал. Я знал, как знает о приближении самолета радар.
У радара нет никаких чувств, присущих живому существу.
Но у него есть чувствительность, и у меня была эта чувствительность.
В конце концов я поймал его. Я не ощущал прикосновений, собственной хватки, но я ощутил его: секундное беспокойство, потом ему снова стало весело, потом короткое торжество – его очередь, он всем покажет.
Я сказал:
– Боря!
Но не услышал собственного голоса и не почувствовал движения воздуха во рту.