Красная тетрадь
Мы сидели и целовались, и я ударил ее молотком по голове. Одного раза оказалось недостаточно, но она не кричала, звук, который она издавала, был тихим и невнятным. Он немного напомнил мне кошачье мяуканье.
Я ударил еще раз. Но и после этого она дышала (слышу, вижу, ощущаю, помнишь, как нас учили оказывать первую помощь?). Я ударил ее в третий раз, больше бить не понадобилось. На этот раз образовалась не вмятина, а дыра (все три удара пришлись в разные места).
Потом мы еще некоторое время лежали вместе.
Я боялся, что на черных брюках все равно будет заметна кровь. Но не в темноте. Но все равно перед тем, как уложить ее в чемодан, я снял и брюки.
Как ломать кости, как ее изогнуть, я продумал заранее, даже зарисовал (в абстрактном стиле) результат, который мне нужен. Я показывал тебе эти рисунки. Ты сказал, что абстракционизм – не искусство и нашему народу такое не нужно.
Я полностью с тобой согласен. Это не искусство.
Уложить ее в чемодан оказалось очень легко, застегнуть его было сложнее, но я справился.
Я поместил чемодан в яму и накрыл ее бетонной плитой. Потом я оделся, вернулся в корпус и застирал брюки.
Было около двух часов ночи.
Я рассчитывал, что, так как мы хотели сбежать вместе (она хотела), что-то в ее поведении выдаст такое намерение и ее будут искать, как беглянку.
Но она сказала мне, что не хочет убегать, потому что слишком любит маму, и папу, и свой город, и свой дом.
Я сказал: ладно.
Но я все равно ее убил.
Я сделал это потому, что надеялся таким образом завершить свои метаморфозы. Боря лучший, потому что ему больно. Тебе тоже больно (из-за Ванечки, я знаю, ведь мы друзья, у нас нет секретов).
Я решил, что если я убью девочку, то метаморфозы завершатся и я смогу попасть в Космос.
А может, я сделал это, потому что у меня в голове червь. Ничего другого от нас и не ждут. Мы ведь чудовища. Бешеные животные.
Или я не знаю, почему я это сделал.
Ты ведь видел сон о том, как я копал землю. Тогда я только играл с этой мыслью. А после экзамена решил, что нужно поступить так.
Нет, до. Я решил так, когда понял, что я не сдам.
Я запутался.
Но теперь дело сделано. Я знаю, что меня не накажут – я слишком ценен, а она – не более чем сырье для таких, как я. Но я не хочу, чтобы они нашли тело.
Фира сказала мне, что сегодня проверили одно место. Его проверили, значит, больше они туда не поедут. А ведь санаторий еще не проверяли. Могут проверить, никто ведь не знает, где она пропала.
Если хочешь, я признаюсь.
Но я не хочу, чтобы они нашли тело.
Помнишь, как мы с тобой побратались? С тех пор как тебе отрезали руки, шрама у тебя на ладони больше нет. Но ты помнишь. Конечно, я понимаю, что ты на меня злишься. Еще ты, наверное, в ужасе, Арлен.
Но помоги мне, а потом я признаюсь во всем.
Я обещаю, что во всем признаюсь.
Просто я запутался, Арлен, помоги мне.
Или лучше мне тогда не признаваться? Они не найдут. Вдруг из-за того, что я не сдал экзамен, меня теперь забракуют? Подумают, что я сошел с ума.
Я совсем запутался, Арлен. Зачем я так поступил? Я был к ней очень привязан. Я так привязан.
Не могу думать ни о чем другом. Под бетонной плитой, в чемодане.
Помоги мне, ведь мы друзья навсегда, причем лучшие. Это много для нас с тобой значит. Мне не отрезали пока что руки, и у меня этот шрам есть.
Теперь я думаю: ужасно, что он не навсегда. Но на твоем теле больше нет места, где можно оставить такой шрам, чтобы он был навсегда.
Только не думай, пожалуйста, будто я несерьезен. Для меня все это очень важно. Я – большая пустота. Кроме тебя, у меня никого нет. Больше ничего хорошего, только то, что мы с тобой дружим.
Я боюсь это потерять, поэтому все время вру.
Не бросай меня, пожалуйста, сейчас. Я плохой и чудовищный человек. Я сам себя пугаю. А ты один меня видишь по-другому. Я с тобой рядом лучше, чем я на самом деле есть.
Я почти забываю о том, что голова у меня совсем червивая.
Я даже не думаю, что я схожу с ума.
Потому что я не схожу с ума, ведь ты – мой друг. Помоги мне один последний раз, ведь я тебе признался честно и во всем.
Я самое грустное чудовище на свете, и ты все время ошибался насчет меня.
Но все-таки лучше, чем дружба с тобой, со мной ничего не было.
Почти ничего лучше.
Помоги мне, пожалуйста, потому что я опять в этом нуждаюсь.
Все, что я пишу, звучит так ужасно, но как написать обо всем по-другому?
Я знаю, что ты меня поймешь, хотя ты всегда не понимал, но сейчас поймешь.
Лучшие друзья навсегда?
Запись 219: Скотомогильник
С самого начала.
Я отодвинул бетонную плиту и увидел чемодан. От него исходил отвратительный запах, но слабый, приглушенный подложкой. Можно было представить, что этого запаха нет.
Но я, конечно, не имел права себя обманывать.
Я открыл чемодан и увидел то, что было внутри.
Когда я вернулся, Андрюша молча протянул мне тетрадь. Я прочитал то, что он написал. Андрюша вышел ко мне на балкон, где я с трудом различал его убористый почерк под лунным светом.
– Да? – спросил он.
Я кивнул.
Он тихонько одевался, а я стоял на балконе и смотрел на спящего Борю. Конечно, необходимо было рассказать, причем не Боре, а взрослым. Но как же тогда Андрюша?
Пока Андрюша собирался, я осторожно разыскал в комнате две важные недостающие вещи. Потом я вышел на балкон.
– Эй! Куда это вы? – спросил Боря.
Голос у него был сонный и усталый. Я знал, что сейчас могу все ему рассказать и мы вместе, втроем, что-нибудь придумаем.
Но это слишком больно, а у него на сердце свежая рана.
Теперь рана есть и у меня на сердце, разбираться с ней я буду сам.
Я молчал, ведь врать нехорошо, а я уже достаточно врал.
Андрюша сказал:
– Мы идем перепрятывать тело.
Голос его был абсолютно спокойным, не таким дрожащим, как строчки в письме.
Боря сказал:
– Ну удачки, дрочер, смотри не упрись стояком в труп.
А потом Боря перевернулся на другой бок, обнял подушку и, по-видимому, потерял к нам всякий интерес.
Мы осторожно спустились вниз. Сделать это все равно оказалось просто, потому что Дени Исмаилович спал, а Эдуард Андреевич был у себя в первом корпусе.
Андрюша спросил:
– Ты злишься?
– Глупый вопрос, – сказал я.
– На самом деле очень глупый.
– Если тебя будут в чем-то обвинять, – сказал он, – у тебя есть мое признание.
– Зачем ты так говоришь?
– Прости.
Некоторое время мы шли к нашей цели, но это не важно. Важно, что мы отодвинули плиту, и Андрюша вытащил чемодан.
– Здесь не очень далеко, – сказал он.
– Ты рассказывал.
С чемоданом он обращался бережно. Куда бережнее, чем прежде, когда в маленьком чемодане он вез только вещи. Все мы были простыми и невинными в начале лета.
Я сказал:
– Ты не переберешься с ним через забор.
– Нет, – сказал Андрюша. – Но ты передашь его мне. Он не должен упасть.
Андрюша забрался первым, я поднял чемодан, и он вдруг показался мне легким, даже слишком. Я закрыл глаза и позволил себе слабость: подумать, что в нем ничего нет.
– Всё, – сказал Андрюша. – Передай его мне.
– Ты не упадешь?
– Я не боюсь.
Андрюша сидел на заборе, свет фар то выхватывал его из темноты, то исчезал, отправляя Андрюшу обратно во мрак. Он выглядел совсем бледным, хотя я бы не сказал, что у Андрюши бледный оттенок кожи, скорее наоборот, немного смуглый.
Я передал ему чемодан, и Андрюша с большой ловкостью спрыгнул вниз. Но он все-таки упал, не сумев удержаться на ногах, и чемодан придавил его сверху.
Боре это показалось бы комичным. Думаю, только ему.
Хотя, может быть, еще Станиславу Константиновичу.
Я протянул Андрюше руку, он посмотрел на мою ладонь робко, потом схватился.
– Спасибо.
За забором шло оживленное шоссе, машины неслись, быстро прорезая темноту.