Крестный путь Сергея Есенина

Цель палачей и их порученца в морге Обуховской больницы: не допустить к осмотру тела поэта ни одного человека, ибо, повторяем, сразу же обнаружились бы страшные побои и – не исключено – отсутствие следов судмедэкспертного вскрытия. Поставленную перед ним кощунственную задачу негодяй выполнил – не случайно в 1926 году его печатали, как никогда. Иуда щедро получал свои заработанные на крови сребреники. Другое объяснение странного дежурства в мертвецкой стихотворца-зиновьевца трудно найти.
По почте Красному Звонарю пришла следующая эпиграмма с примечательной анонимной подписью:
 
 
Циничен, подл, нахален, пьян
 
Средь подлецов, убийц и воров
 
Был до сих пор один Демьян –
 
Ефим Лакеевич Придворов.
 
 
 
Но вот как раз в Великий пост
 
Из самых недр зловонной грязи
 
Встаёт ещё один прохвост –
 
«Поэт шпаны» – Василий Князев.
 
Не Есенин
 
 
Вероятно, подпись не случайна. Аноним, может быть, что-то знал о кощунственном задании Князева в мертвецкой Обуховской больницы.
В 1937 году Красного Звонаря расстреляли по статье 58–10. Реабилитирован в 1992 году. Жаль, что тогда расхожая формула «антисоветская пропаганда» не комментировалась. Он всю жизнь был ярым советским пропагандистом, только в Кремле хотел видеть не диктатора Сталина и его окружение, а Троцкого, Каменева, Зиновьева и им подобных.
Вольф Иосифовича Эрлих. На Эрлихе во многом замыкалась скованная вокруг покойного поэта гэпэушная цепь. Ему-де посвящена элегия «До свиданья, друг мой, до свиданья…», к нему вились нити последних печальных церемоний. Одну из таких ниточек в клубке лжи и лицемерия удалось распутать.
Эрлих оформлял «Свидетельство о смерти» Есенина в загсе Московско-Нарвского района.
Оно теперь известно. Документ подписала заведующая столом загса Клавдия Николаевна Трифонова, хотя не имела права этого делать, так как «Англетер» территориально примыкал не к Московско-Нарвскому, а к Центральному району (соответствующие списки 184 проспектов, улиц, переулков нам известны).
Именно таким образом удалось разоблачить секретного сотрудника ГПУ Вольфа Иосифовича Эрлиха (1902–1937). Есениноведу В. Кузнецову в руки попало его студенческое «дело», из которого выяснилось следующее.
7 июня 1902 года раввин Симбирска И. Гальперн записал: «…у провизора Иосифа Лазаревича Эрлиха от законной его жены, Анны Моисеевны, родился сын, которому по обряду Моисеева закона дано имя Вольф». Через 28 лет он пропоёт свою «Волчью песнь»:
 
 
Я ли это –
 
С волей на причале,
 
С пёсьим сердцем,
 
С волчьей головой?
 
Пой же трубы гнева и печали!
 
Вейся клёкот лиры боевой!
 
 
И далее:
 
 
…Но когда заря
 
Зарю подымет,
 
В утренней
 
Розовоокой мгле,
 
Вспомню я простое волчье имя,
 
Что мне дали на моей земле.
 
И, храпя
 
И воя без умолку,
 
Кровь свою роняя на бегу,
 
Серебристым
 
Длинномордым волком
 
К вражьему престолу пробегу…
 
 
В этом «романтическом» стишке речь, конечно, идёт о коммунистической заре и ненавистном автору царском престоле. Метафора «с пёсьим сердцем» отражает внутреннюю сущность Эрлиха, внешне добродушного, приветливого, открытого, на самом же деле – злобного, скрытного, холодно-циничного.
После окончания 2-й симбирской советской школы 2-й степени имени В. И. Ленина (Эрлих учился в здании бывшей гимназии, где совершенствовался в науках будущий вождь пролетариата) он в 1919 году поступил на историко-филологический факультет Казанского университета, где числился до июня 1921 года.
 
Процитируем отрывок ещё из одного стишка В. Эрлиха:
 
 
…Много слов боевых живёт в стране,
 
Не зная, кто их сложил.
 
Громче и лучше на свете нет
 
Песни большевика.
 
И этой песне меня научил
 
Мой первый товарищ, Выборнов Михаил,
 
Председатель Рузаевской ЧК…
 
 
М. Выборнов осенью 1925 года исполнял обязанности ответственного дежурного 1-го Дома советов («Астории»), а должность эта – чекистская, её до него занимал В. М. Назаров, переведённый в коменданты «Англетера». Возможно, перебравшись в Северную столицу, Михаил Выборнов в июле 1921 года перетащил за собой из Симбирска и своего подопечного Эрлиха.
Поначалу в Ленинграде дела Эрлиха складывались не лучшим образом. Здешнее ГПУ приютило его в комнатке (№ 1) ведомственного дома № 12 по Вознесенскому проспекту (это рядом с «Англетером», позже имевшим адрес: проспект Майорова, 10); можно думать, он туда частенько захаживал по чекистской надобности. Промышляя секретами, забросил учёбу на литературно-художественном отделении факультета общественных наук Петроградского университета (в 1923 г. его оттуда выгнали за неуспеваемость и участие в сионистских сборищах).
Наиболее заметная литературная работа Эрлиха (1936) – сценарий (совместно с Н. Я. Берсеневым) известного фильма «Волочаевские дни».
В практической жизни Эрлих разбирался великолепно. В 1925 году поднаторевший сексот ГПУ, очевидно, «за особые заслуги» получил квартиру в доме № 29/33 по улице Некрасова (бывшая Бассейная).
В 1930 году сообщал матери: «Сам я живу замечательно. Две комнаты с передней, а я один. Сам к себе в гости хожу. Шик!» (Адрес этого шика: ул. Литераторов, 19, кв. 13.) Что ни говори – ценный кадр ЧК-ГПУ-НКВД.
Но пора вернуться в «Англетер». Кажется, никто не обратил внимания, что Вольф Иосифович Эрлих после смерти Есенина не промолвил на эту тему ни словечка в газетах (сказывалась, видимо, психологическая напряжённость) и лишь в 1926 году поместил в сборнике воспоминаний о поэте письмо-статейку «Четыре дня», насквозь лживую, написанную, конечно же, по приказу.
Сначала же Эрлиху было не до писанины. Он заметал следы, как думается, совершённого преступления, курсируя между Ленинградом и Москвой.
16 января 1926 года он сообщил матери: «…живу в Москве с тех пор, как привёз сюда Сергея. Нет! На два дня выезжал в Питер».
В другом письме (не датировано) припоминал: «Зимой я был несколько раз в Москве, а после смерти Есенина прожил там без малого 2 месяца».
Прослежены тесные контакты сотрудника ГПУ Эрлиха с лжепонятыми при подписании милицейского протокола, с «назначенными» им есенинскими «гостями» 5-го номера «Англетера», с журналистами, сочинявшими мифы о самоубийстве поэта. Везде он – вкрадчивый, осторожный, а на поверку – лживый, мстительный.
И далее. В некоторых рифмованных опусах Эрлиха, на наш взгляд, просматривается контур образа Есенина, как правило, лишённый авторской симпатии. В стихотворении «Между прочим» (1931), где рисуется кабак и обязательный «сморщенный на хлебе огурец», привлекают настораживающие многозначительные строки:
 
 
Где пьют актёры – внешность побогаче:
 
Ну, джемпер там, очки, чулки, коньяк.
 
Европой бредит, всеми швами плачет
 
Не добежавший до крестца пиджак.
 
 
 
И бродит запах – потный, скользкий, тёплый.
 
Здесь истеричка жмётся к подлецу.
 
Там пьёт поэт, размазывая сопли
 
По глупому прекрасному лицу.
 
Но входит день. Он прост, как теорема,
 
 
 
Живой, как кровь, и точный, как затвор.
 
Я пил твоё вино, я ел твой хлеб, богема,
 
Осиновым колом плачу тебе за то…