Сфера времени (СИ)

— А не сама ли ты, девица, когда лечила меня, пожелала женой моей стать? — ласково спросил Давид и замер, глядя на расширяющиеся от удивления глаза знахарки.
— Слушай, воин, я тебя дёгтем да серой лечила, а не мухоморами. С чего разум помутился тогда?
Давид нахмурился, посмотрел на Отца Никона, ища поддержки. Но тот лишь стоял с отрешенно, скрестив руки на груди. Всем видом своим выказывая, что заварившему кашу её и расхлёбывать.
— Ефросинья, — взял всё же себя в руки сотник, — ты, когда мазь наносить собиралась, сказала, чтоб я женился на тебе. После сшила рубаху. И тогда перед отъездом я прямо спросил, чего ты хочешь, то ты снова ответила, чтоб забрал тебя. И от виры отказалась. Всем известно, что то, что требует ведьма за лечение, надо дать, иначе проку не будет. Только хуже.
Фрося задумалась. Да, у них определенно намечался брак. Но брак этот был во взаимопонимании. Так себе, если честно, начало семейной жизни. Она бы даже посмеялась над ситуацией, не происходи это непосредственно с ней.
— Давид, в самом начале это была шутка. Ты так бойко возмущался, что я не жена тебе, что не ответить было просто невозможно. Рубашку просто нужно было сшить, и никакого сакрального смысла в том не было. А увезти я себя просила, потому что уже на стену готова была лезть от одиночества. Не привыкла я как-то без людей жить. Но замуж я за тебя не хочу.
Сотник схватил ртом воздух.
— Но я клятву дал…в храме, — ответил он, чтобы не молчать.
— Мне ты клятвы не давал, брать меня в жены я не просила. Да и не подхожу я тебе, вот совсем! — Ефросинья почувствовала, что из глубин сознания поднимается досада. В первую очередь на себя. Давид ей понравился, собой то можно быть честной, но патриархальная семья Средневековой Руси — это не семейная ячейка, где самое страшное — неустойка за расторжение брачного договора в одностороннем порядке. Да и страшно связывать свою жизнь с кем бы то ни было. Да и странно все это. Зачем знатному воину Яга с опушки?
— Клятву я не тебе давал, верно, а Господу, да и с чего ты взяла, что не подходишь мне?
— С того, что нет у меня ни роду, ни племени, и приданного нет. А ты, судя по одежде, сбруе да коню, — боярин. Не по статусу брак.
Давид скрипнул зубами.
— Неважно мне твое положение.
Лжет голубчик. Не ей так, себе.
— Ах, неважно?! Хорошо. А каково не девственницу тебе в жены брать?
— Мне всё равно, — процедил упрямо воин.
— Всё равно?! Ах тебе всё равно?! — уже змеёй шипела Ефросинья. — Ладно… Я старая, Давид, мне почти сорок.
Мужчина сжал губы.
— Ложь. Ты выглядишь лет на двадцать, не более.
Фрося хищно улыбнулась. Играть так до конца.
— Вот именно, что выгляжу, Яга я, нежить, дух на страже между миром живых и мертвых. Я и дальше буду выглядеть молодой, а ты будешь стариться подле меня. Хочешь?
Глаза её сверкнули в полумраке избы. Князь не выдержал, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Из женщины тут же словно выкачали весь воздух, она медленно сползла на лавку. Нда, вот поговорила о переезде. Ничего не скажешь, молодец…
Вдруг раздались неспешные хлопки. Единственный зритель аплодировал. Потом прекратил, склонил голову набок, внимательно рассматривая хозяйку избушки.
— Ну и зачем было всё это представление?
— Какое представление? — устало спросила Ефросинья. — И вообще, вам не кажется, что невежливо вот так стоять, слушать, комментировать и даже не представиться?
— Вам? — священник удивленно глянул на собеседницу. — Ах, мне! Прости голубушка, стариковская память уже никуда не годится. Отец Никон я, игумен Борисоглебского монастыря и духовник Давида Юрьевича.
— Давида Юрьевича? Значит, я права оказалась, что из боярских.
— Почти. Сотник он Муромский. А ты ему шило, раскалённое в сердце воткнула да провернула. Некрасиво, девица.
Ефросинья повела плечами, то ли соглашаясь со словами священника, то ли делая вид, что не поняла их смысл.
— Взвар будете? Успокоительный. Может, заодно и объясните, отчего сотника вашего вдруг перемкнуло. Нормальный же был. Сказал зимой честно — не могу в Муром взять. Что вдруг за замужество?
 
Отец Никон сел на скамью, оперся подбородком на сцепленные в замок длинные ровные пальцы и, впившись взглядом в хозяйку, ответил:
— Буду. И расскажу всё, раз вы, словно дети малые, сами ни до чего договориться не смогли.
Фрося взяла смесь из ромашки, дикой мяты и липового цвета, залила горячей водой, разожгла в печи небольшой костерок, поставила на него маленькую треногу, а сверху пузатый горшок. Приоткрыла дверь, чтобы юркий дым нашел выход. Постелила на стол льняную скатерть. Достала пастилу из тёрна, мёд и маленькие лепёшки, которых целую гору напекла с утра Ретка. Положила две небольшие костяные ложки, два глиняных блюдца. Разлила по кружкам запарившийся взвар и села напротив.
— И после этого ты утверждаешь, что крестьянка без роду и племени? — хитро глянул священник. Ефросинья лишь плечами пожала. Мало ли что она утверждать может. Толку то. Всё равно ни доказать, ни опровергнуть.
— Мы оба знаем, что это не так, — тем временем ласково продолжил гость. — Ты не крестьянка и не ведьма.
— Не ведьма, так язычница, — насупилась Фрося. От этого странного человека у неё гусиной кожей покрывалась спина.
Старец поднес указательный палец к своим губам, раздумывая над её словами, а после покачал головой:
— Нет. Ты одинаково не веришь ни в Христа, ни в Перуна. Так что ты не язычница и не ведьма. Да не крещеная, но это таинство можно провести в любое время, даже перед венчанием.
— А с чего вы взяли, что я венчаться хочу?
— Не хочешь. Верно, но для тебя это единственно удобный и безопасный путь. Или желаешь в лесу остаться? — дождался отрицательного взмаха головы и продолжил:
— А раз не хочешь, то нужен статус. Не может женщина здесь жить без опеки отца, брата, мужа. У тебя же никого нет. Пикнуть не успеешь, как в кабалу попадёшь. Давид даст защиту, а его социальный статус — некую свободу. К тому же он не беден.
Фрося скривилась и отвернулась. Н-да, времена меняются, но не сюжеты. Вот тебе и типичная ячейка с выгодой и обоснованностью. Шах и Мат тебе, Марго! И твоим сказкам — про любовь в семьях. Всё как всегда. Привычно и понятно. От чего же гадко-то так? Может, от того, что в глубине души Ефросинья знала, помнила, что всё может быть иначе. Можно желать человека без оглядки на деньги и статус. Жаль, это не тот случай. Ладно. С её выгодами всё понятно.
— Допустим, — сухо отметила она, — Хотя до сих пор не понимаю, для чего именно я нужна Давиду.
— Тут несколько сложнее, — нахмурился гумен. — Дело в том, что женитьба для человека его статуса — это, в первую очередь, политический союз. Но расстановка сил в городе между боярами такова, что любой, кто сумеет обвенчать с сотником свою дочь, получит лояльного предводителя дружины. А Муромскому князю это не выгодно. Поэтому логично, что выбор пал на тебя как незаинтересованную политическую фигуру. Понятно?
— Нет, — честно ответила женщина. Хитрит старец, недоговаривает. Показывает лишь тот край правды, который выгоден ему здесь и сейчас.
— Что мало крестьянских или купеческих дочерей? Политически нейтральных. Да и свет клином на одном Муроме не сошелся. Хоть булгарку пусть берет, хоть половчанку, хоть из Суздаля красавицу.
— Любая семья будет давить через дочь, ведь круглых сирот не так уж и много. А грамотных, умных и по-царски гордых и вовсе нет. Или ты думаешь, что каждая крестьянка белую скатерть на стол стелет, приборы ставит, латынь знает да алхимию?
 
Фрося усмехнулась: умный дедок, быстро её просчитал да выводы сделал.
— И церковь согласна?
— А церкви деваться некуда. У Давида опять струпья по телу пошли, и он на Вознесение Господне покаялся да прилюдно поклялся выполнить обещание, данное целительнице Ефросинье, и взять её в жены.
— Вот дурак, — прикрыла рукой лицо женщина, и Отец Никон не смог бы сказать, к чему относится данное замечание: к клятве ли или вновь появившимся язвам.