Копье и Лавр (СИ)

Сейчас Аристе вспомнился тот случай. Да, теперь даже вранье не помогает ей заработать на хлеб. На сердце заскребли кошки.
Известности тот трагик, кстати, так и не добился. На репетиции второй его трагедии хитроумный механизм его собственного изобретения — он должен был создавать иллюзию схождения бога с неба на сцену — сорвался с крепления и упал прямо на автора, который как раз показывал актеру нужную интонацию роли. Бронзовый штырь, на котором должен был спускаться бог, вошел бедняге трагику в горло и распорол его изнутри до самой мошонки. Вытащить штырь то ли не удалось, то ли никто просто не захотел этим заниматься. Так трагика и похоронили, нанизанного на бронзовую жердь подобно куропатке.
Но между тем разожглась уже полуденная жара, живот крутило от голода, а поиски так ничего и не дали. В довершение всех бед, на старой сандалии протерлись и лопнули ремешки, так что носить ее стало невозможно. С раздражением — не ходить же в одной сандалии — Ариста выбросила обувку в мусорную кучу возле рынка.
Ровно в полдень Ариста Гракх, усталая и злая, уселась на белокаменную кладку рыночной площади и привалилась к подножию статуи, тень которой заcлоняла полуденное солнце. Рынок в тот час был пуст, если не считать нескольких бродячих псов; торговцы и покупатели, кто где мог, пережидали дневную жару. Некому было бросить взгляд на девушку, которая сидела на площади одна, босиком, в старой запыленной тунике и с последним оболом в руках.
«Лучше бы мне, конечно, вообще уйти, — думала Ариста, катая между пальцами старую монету. — Отправиться туда, где никто меня не знает. Скажем, в Нумию. Наняться на ферму или еще куда, начать новую жизнь».
Разум тут же подсказал нежеланную, но трезвую мысль: «Чтобы в другой полис уйти, надо хотя бы обувь купить, а лучше еще и еды, и мешок дорожный. А для этого надо отработать хотя бы день. А меня и на день не берут».
Да, круг замкнулся. Чтобы не искать больше работы, надо уйти, но чтобы уйти, надо найти работу. А она не ищется и до вечера, очевидно, не найдется.
Дело, да и вся жизнь ее, вдруг показались Аристе такими безвыходными, такими несправедливо безнадежными, что девушку охватило бешенство. Рука сама размахнулась и швырнула старый обол в тень величественной статуи, в самую голову. Из груди вырвался поток ругательств.
— Сера и ад! Шлюхины дети! Чтоб вам кровью срать, благоверным ублюдкам! Боги, за что ж я маленькой не сдохла?!
Пустынная площадь молчала в ответ. Даже бродячие псы, наевшись объедков, ушли в тень. Слушать крики отчаяния было некому.
Поток брани понемногу иссяк, а с ним иссякли и силы. Ариста упала коленями на белый камень, готовая разрыдаться от злости и беспомощности.
И только сейчас заметила, чья тень закрывала ее все это время.
Статуя позади нее изображала стройного молодого мужчину с щегольской бородкой, с дорожным посохом в руке. Под каменным плащом, на поясе, висел туго набитый кошелек. Мужчина весело ухмылялся, а правый его глаз неведомый скульптор вырезал вечно подмигивающим. За статуей раскинулась колоннада храма.
Ариста находилась у святилища Мегиста — покровителя купцов, путешественников, обманщиков и авантюристов. Веселый бог смотрел на рынок взглядом беззлобного шалуна, будто бы заранее радуясь суете, торгу и надувательству, которые скоро вернутся в товарные ряды.
Девушка поглядела на статую и храм за ней. Мысль зажглась в ее голове, еще неясная, не вполне сложившаяся. Она, конечно, не купец и не странник. Но нынешняя ее жизнь такова, что даже поиск ночлега — уже авантюра, и притом весьма отчаянная. Последние пять лет были тяжкими, но никогда прежде Ариста не смотрела в глаза абсолютной нищете. И только забредшая в голову мысль звенела слабой мелодией надежды.
Будь здесь кто из благоверных орифийцев, он бы наверняка сказал, что надеяться Аристе не на что. Боги не станут слушать проклятый род Гракхов. К счастью, благоверных орифийцев здесь не было. Некому было и терзать ее сомнениями.
Но нужно ведь подношение! А у нее только… Взгляд Аристы упал на брошенный ею обол. Последняя ценность, что у нее осталась.
 
Разум осторожно заметил: стоит ли разбрасываться такой малостью? Миску похлебки, на которую можно протянуть еще день, не нальют за бесплатно.
Девушка подняла обол с земли, повертела в пальцах. Мегист смотрел на нее сверху, по-прежнему ухмыляясь своим веселым затеям.
Ариста встала на ноги и шагнула из тени к ступеням храма. Довольно с нее «тянуть еще день», выживать и мыкаться. Либо ей сегодня же, как любому нормальному орифийцу, ниспошлется немного удачи, либо боги и впрямь не хотят ее слышать. А тогда лучше уж умереть побыстрее, чем опуститься до воровства и попрошайничества, влачить жалкие дни в нужде и отчаянии. Если из ее затеи ничего не выйдет — что ж, в большом городе нетрудно стащить нож и сразу со всем покончить.
О том, чтобы войти в храм, нечего было и думать. Привратник, как велел закон, наверняка спросит имя. А узнав, спустит ее со ступеней. Проклятым Гракхам запрещено было входить в храмы полиса.
Ариста подняла руку и щелчком большого пальца отправила монету в полет. Обол пролетел по воздуху и упал на белокаменную ступень.
Девушка усомнилась, не стоит ли преклонить колени. Но тут же решила, что смысла нет: она и так нарушала все правила благочестивой молитвы. Лучше уж постоять.
— Послушай, Мегист, — начала она. — Последнее время дела мои… э-э… как-то не ладятся. Ну да ты знаешь, наверное. Ни работы, ни денег, да и с друзьями не очень.
Бог-весельчак смотрел на нее раскрытым глазом. Со стороны могло показаться, что он и не подмигивает уже, а оценивающе жмурится.
За пределами площади послышался негромкий перестук колес по камню.
— Ну я и подумала, может ты, я не знаю, пошлешь мне какое-нибудь дельце? Большой выгоды не прошу. Так, по мелочи, чтоб в дорогу собраться, одежку сменить…
Говоря это, Ариста окинула себя взглядом. Ей стало стыдно за свою поношенную тунику и грязные голые ноги.
Где-то на соседней улице колеса стукнули еще раз и затихли. Раздался окрик.
— Вот как-то так. А в знак моей…эм…почтительности я останусь сегодня без обеда, ибо отдаю тебе мой последний обол. Да будет надо мной милость твоя, — закончила девушка благочестивой фразой, которую слышала в детстве.
Секунду-другую не происходило ничего. Затем Ариста невольно ахнула: монета на ступенях храма вспыхнула язычком белого, как солнце, пламени и исчезла!
А сразу после этого послышался страшный грохот.
Ариста обернулась как раз вовремя. Улица, по которой она пришла на рынок, имела крутоватый спуск, как бы скатываясь к площади по наклонной. И сейчас по этому спуску неслась что есть мочи деревянная повозка. Лошадей в упряжи не было, колеса громыхали сами по себе; должно быть, раззява-хозяин вздумал распрячь зачем-то лошадей прямо на скате улицы. Из деревянного короба уже выпало несколько крепких, мясистых кочанов капусты.
Неслыханная удача Аристы состояла на данный момент в том, что она одна оказалась на пути бешено мчащейся повозки.
«Сера и ад», — пронеслось у нее в голове.
Спуск придал повозке бешеное ускорение. Вздумай Ариста сейчас отскочить в сторону, ничего бы не вышло. В лучшем случае она прыгнет достаточно далеко, чтобы ей сломало только ногу. В худшем случае колеса переломят ей хребет.
Оставалось только одно.
Ариста прыгнула вперед, навстречу повозке, и упала прямо в гущу капустных кочанов.
Хорошая новость была, конечно, в том, что девушке не грозила теперь гибель под тяжелыми колесами.
Плохая же новость была в том, что все прочие варианты гибели оставались в силе. Повозка стрелой пролетела по площади и неслась уже по следующей улице. Как назло, на этой улице тоже были спуски, так что скорость все нарастала.
 
Ариста отчаянно огляделась. Она не могла затормозить бег повозки, ведь лошадей в упряжи нет, и тормозить некого. Человек покрепче мог бы свеситься вниз и ухватиться за ось, но у нее точно не хватит сил; голодная и уставшая, она едва ли замедлит повозку. Можно было бы спрыгнуть, но повозка уже так разогналась, что при прыжке девушка просто разбила бы голову о камни мостовой.