Воскресенье

Я сразу же высказал им свое сомнение в успехе дела, задав множество вопросов, казавшиеся мне неразрешимыми, но Божо и Веда всегда находили на них ответы, которые не всегда меня удовлетворяли, но я не мог найти никаких аргументов против, хотя и пытался. Порой некоторые мои вопросы, из числа наиболее меня волнующих, двигались с конца к началу и касались последствий. Например, почему они так уверены, что после того, как я спущусь на свободную территорию, я пойду их спасать, а не сбегу с этого места так, что только пятки засверкают? Они к моему удивлению сказали, что в первую очередь они надеются на соблюдение мною принципов христианской морали, согласно которым я должен помогать людям в беде.
— Но ведь вы открыто говорили, что собирались использовать меня как приманку, ловушку и так далее, а, может быть, и как заложника, чтобы вы могли отсюда выбраться?
— Да, верно, говорили, но это не значит, что ты не вернешься с тем, чтобы и в дальнейшем оставаться если не нашим заложником, то заложником самого себя.
— Вы хотите сказать, что, несмотря на угрозы с вашей стороны, я все равно вернусь, чтобы помочь вам, и есть даже вероятность, что я добровольно принесу себя в жертву ради того, чтобы вы могли спастись?
— Ты упрощаешь, но недалек от истины. Ты непременно вернешься, в первую очередь потому, что боишься. Ты очень боишься, что если нас поймают, мы сразу укажем на тебя как на бандита, который держал в заложниках жену владельца магазина и случайно оказавшегося там покупателя. Этот страх, если ты вдруг сбежишь, не даст тебе покоя ни днем, ни ночью, ты не сможешь спать, не сможешь есть и, наконец, полностью истощенный и голодный, ты закроешь глаза и умрешь. Но знай, что смерть не решит твоих проблем, потому что они перейдут на твою семью и на твое потомство.
— Непонятно, — перешел я к философскому подтексту их тирад, — почему ты, Божо, здесь оказался случайно, а я нет? В чем разница между мной и тобой?
Разница заключалась в том, что я не тот человек, с кем станут вести переговоры, и в том, что с террористами переговоров не ведут.
— Хорошо, положим, я вернусь, но почему ты так уверен, что снаружи дверь откроется? Мы же сами видели, как люди целый день то и дело останавливались перед дверью, и она не открывалась.
Тут последовал сюрприз, которого я не ожидал.
Веда покопалась в сумке и достала коробочку, в которой, как она сказала мне, находятся специальные ключи и устройство дистанционного управления, с помощью которого я должен был открыть дверь снаружи. Было совершенно бессмысленно спрашивать, откуда все это взялось, потому что я уже достаточно знал о ней и о Божо. Но я набрался смелости и спросил, почему мы не пытаемся отпереть дверь изнутри, на что получил ответ, что они уже пробовали, но ничего не выходит.
— А что делать, если и с помощью этих устройств дверь не откроется?
— Стоит попробовать, — сказали они.
И правда, попробовать стоило. Но почему они мне не дали ключи сразу, в самом начале? Вероятно, у них были другие планы, которые до сих пор остаются для меня загадкой.
— А почему вы так уверены, что даже с этими штуками, которые вы мне дадите, я вернусь, чтобы открыть вам двери?
— Ради бога, будь посерьезнее. Сейчас не время для шуток.
— Ладно, но откуда вы знаете, что в будущем — в ближайшие дни и так далее — я не захочу опубликовать эту историю, преобразовав в какое-нибудь из моих знаменитых эссе о моральном упадке, этическом разочаровании и социальной незащищенности?
— Конечно, мы не уверены, но, с другой стороны, мы больше чем уверены, что тебе никто не поверит. Но хватит терять время, говори, принимаешь ли ты наш план побега или нет.
— А если — или нет?
— Тогда, ей-богу, все станет совсем интересно.
— Например?
— Например, мы останемся здесь до утра понедельника, и, конечно же, тогда придет хозяин, то есть мой муж. Он захочет узнать, что со мной случилось, и почему меня всю ночь не было дома. Но, если ты думаешь, что он уже предупредил полицию, то ты ошибаешься, потому что в глубине души он очень надеется, что чем позже он поставит в известность полицию, тем реальнее шансы, что со мной что-то действительно случилось, и что он избавился от меня. Чтобы потом упасть в объятия той шлюхи с финской стрижкой.
 
— Это кто такая с финской прической? — спросил Божо.
— Ну, ты знаешь, ты же ее видел.
— Ааа!
— Но я не знаю, Веда, — заинтересованно сказал я.
— Ну, она… но почему это я должна тебе о ней рассказывать?..
— Впрочем, давайте я продолжу, — вмешался Божо. — Возможно и весьма вероятно, что он вообще не появится, а придут девушки, которые здесь работают. И если придут они, у нас не будет никаких проблем, кроме того, что они сразу поймут, в чем дело, и мы не сможем быть уверены, что однажды кто-то из них не «запоет». Но если все же появится он, то просто мы все трое будем ликвидированы — и не здесь на месте, а где-то на дороге погибнем в автокатастрофе, в которой наш или твой автомобиль столкнется с грузовиком или этот грузовик столкнется с нами и сделает из нас лепешку, причем водитель грузовика почти не пострадает, получив незначительные царапины, в то время как мы погибнем сразу или умрем по дороге в больницу. Короче говоря, всем нам придет конец. Вот почему, как видишь, у нас нет выбора.
Божо очень убедительно говорил о подстроенной автокатастрофе, а это означало, что он был готов к такому исходу.
— Но как сюда войдут девушки или вообще кто-нибудь, раз дверь не открывается?
Я поднялся по лестнице, оставив их позади.
— Кстати, мы открыли еще одну бутылку виски, двенадцатилетней выдержки, так что, если хочешь, присоединяйся, таким образом ты сможешь избавиться от беспокойства. Но если не хочешь, тогда никому ничего.
— Дай мне несколько минут подумать.
— Думай.
Я сказал еще кое-что:
— Окно слишком высоко, если я спрыгну, я могу сломать ногу.
— Стоит попробовать.
Мне не нужно было думать, я сразу понял, что это лучшее решение и что даже если дверь не откроется снаружи, то я что-нибудь придумаю, они снаружи, а я внутри… нет… нет, они внутри, а я снаружи и так далее. Но все же мне пришла в голову мысль, что будет лучше, если я окажусь на свободе и сбегу.
Но куда мне идти? Вернуться к Марте? Вряд ли она успела поменять меня на кого-нибудь другого. Или на что-нибудь другое. Поэтому я подумал, что лучше поехать к Тафо. Он друг детства Оливера, он примет меня, я переночую у него несколько ночей, а потом соберусь и начну новую жизнь. И, скорее всего, я начну эту новую жизнь в одиночестве, без кого-либо рядом со мной. И снова подумал о Любице.
Я подошел к окну и выглянул наружу. Было уже темно. Воскресный вечер. Все моются, душатся, надевают новое, чистое нижнее белье, пижамы, дети не хотят ложиться спать, родители заставляют их, потому что завтра понедельник и нужно быть готовыми к школе. А после того, как дети лягут, родителей постепенно начнет одолевать чувство неприязни к понедельнику.
Я взял несколько ведер, перевернул и залез на них. С трудом обернулся, чтобы посмотреть, где Божо и Веда. Я сразу взглянул на то место, где вчера вечером видел их спорящими. Там никого не было. Все потонуло в темноте. Соседние окна светились таинственным светом, как будто люди собирались спать или засыпали перед телевизорами, потому что некоторые окна светились голубым светом. Наверняка заснули. Я слез оттуда и снова спустился по лестнице.
— Ладно! — сказал я.
Ладно, сказал я и решил поучаствовать в их игре, будь, что будет, лишь бы очутиться на свободе.
— Мы подождем до без пятнадцати двенадцать и начнем действовать.
— И прежде чем мы начнем действовать, можете сказать мне, как вы собираетесь меня привязывать?
— Вот веревка, — сказал Божо, — сделанная из удлинителей.
— Где ты видел, чтобы кого-то спускали с высоты с помощью удлинителей?
— А что не так? Веревки нет, и не стоило ожидать найти веревку в бутике, а привязывать простыню к простыне годится только для побега из средневековой тюрьмы. Кроме того, у нас нет простыней.