Остров погибших кораблей. Повести и рассказы
— Да, это хорошо!
Скоро пришлось удвоить, утроить, удесятерить число рабочих. Работа кипела. Водоросли, выброшенные бурями и волнами на берег, также не пропадали. Их пережигали в золу, добывая щёлочи, или отвозили на небольшой завод для добывания йода. За первые полгода завод дал более двух тысяч килограммов выхода йода.
Однако добывать водоросли приходилось пока почти исключительно старым японским способом на сравнительно мелких местах: рабочие на лодках скользили вдоль берегов с шестами в руках. На конце шестов были крючья, которыми водоросли зацеплялись и извлекались на поверхность и укладывались на лодку, пока она не наполнялась доверху. Добычу отвозили на берег и снова отплывали «щипать траву», как говорил Ванюшка. Ему не терпелось скорее перенести работу на дно и пустить в ход подводные сельскохозяйственные машины: тракторы, косилки…
Волков, Ванюшка, Гузик и Конобеев ежедневно опускались в водолазных костюмах на дно океана и ходили по своим будущим подводным плантациям, производя нивелировочные и землемерные работы.
С первых же шагов выяснилось, какие огромные перспективы открывает водолазная обработка. В то время как японцы своим обычным способом могли обрабатывать плантации на небольшой глубине в три — пять метров, подводные земледельцы, снабжённые гузиковскими водолазными костюмами, имели возможность работать на глубине нескольких десятков метров. А это расширяло площадь подводной агрикультуры на многие тысячи гектаров. Огромные пространства на глубине двадцати — пятидесяти метров не нужно было и «засевать»: они уже были покрыты густыми зарослями водорослей, богатых йодом.
Летом, в конце июня, разразился сильнейший тайфун. Конобеев первый предсказал его приближение по таинственным, одному ему известным приметам. Накануне он долго смотрел на безоблачное небо, на синюю спокойную гладь океана, нюхал воздух, раздувая ноздри мясистого, поросшего волосами носа, качал головой и ворчал:
— Будет буря, однако. Тайфун идёт. Надо бы убрать палатку.
— Мы укрепим её, — беспечно сказал Ванюшка. Конобеев махнул безнадёжно рукой.
— Чем укрепишь-то, однако? Тайфун деревья с корнем выворачивает, а не то что закрепы. Уходить надо. В пещеру уходить.
Гузик обеспокоился за свои инструменты, — в его палатке находилась походная лаборатория и много ценных точных приборов и аппаратов. Недалеко от берега была гора с большой пещерой, куда Гузик и перенёс свои сокровища. Скептик Волков не пожелал двинуться с места, хотя Конобееву удалось всё же настоять на том, чтобы убрали в пещеру водолазные костюмы.
Ночь была тихая, душная, влажная. Ни один лист не дрожал на дереве. Природа словно замерла в ожидании. Волков сидел в своей палатке и при свете электрической лампы, питаемой всё тем же аккумулятором, работал, склонившись над простым сосновым столом. Ванюшка на другом столе щёлкал на счётах, одновременно слушая радиопередачу. Вдруг он приподнял голову и палец, которым считал, и посмотрел на Волкова.
Прядь тонких рыжеватых волос спустилась на лоб Волкова, голубые глаза при свете лампочки казались почти синими. Тень углубляла шрам на щеке. Губы были плотно сжаты, лоб изборожден лёгкими складками, говорившими о большом напряжении мысли. Ванюшка сидел не шелохнувшись, с приподнятым средним пальцем правой руки. Потом вдруг соскочил со стула и бросился к Волкову, позабыв снять с головы радионаушники. Он потянул за собой радиоприёмник и едва не разбил лампы.
— Семён Алексеевич! Макар Иваныч правду сказал! — воскликнул Ванюшка взволнованным и несколько торжественным голосом.
— Не мешай, Иоганн, — отозвался Волков и зашевелил губами, собирая рассеянные мысли.
— Семён Алексеевич! — не отставал Ванюшка. — Складывайте монатки и айда в пещеру к Гузику! Тайфун идёт! Сейчас зародился восточнее Филиппинских островов семнадцатого июня. Первые дни он шёл довольно медленно и к двадцать второму июня дошёл только до берегов Китая. Здесь он изменил северозападное направление и, повернув на северо-восток, двинулся уже с очень большой скоростью. Двадцать третьего он пронёсся над Кореей, вызвав очень сильные ливни, а завтра, двадцать четвёртого, его ждут у наших берегов. Вот, фут возьми! Макар-то Иваныч? Ему и радио не надо! Нюхом чует, своим волосатым носом. — Ванюшка помолчал, и, когда заговорил вновь, его голос звучал ещё тревожнее и торжественнее. — Семён Алексеевич! Идёт тайфун. Слыфите? А? Фумит лес? Вот, фут возьми, как гудит!
Волков прислушался. У палатки ветра ещё не было, но приближался странный гул, как будто где-то поблизости проходила градовая туча. Вошёл Конобеев. Он был спокоен, как всегда. Сколько тайфунов он видел на своём веку, и на берегу и в открытом море, в утлом рыбачьем судёнышке! Брови старика сдвинулись сурово, и больше обыкновенного топорщились усы.
— Однако собирайся, Семён Алексеевич! — просто сказал он. И, не ожидая ответа, начал быстро загребать огромными ручищами вещи и уносить их. Волков крякнул и принялся помогать.
Гул увеличивался. Океан тяжко вздыхал и издавал новые необычные звуки — «аах! аах!» — будто сердился, что его, старика, будит взбалмошный ветер. И всё глубже и выше колебалась его поросшая пенистыми волнами грудь. Но старику-океану не суждено было заснуть в эту ночь. Небо ещё сверкало звёздами и молодым месяцем, как будто вымытым, — такой он был чистый и прозрачный. А Конобеев торопил.
— Может быть, пройдёт стороной? — спросил Волков. Ему не хотелось разорять палатку.
— Однако поторапливайся! — вместо ответа проворчал Конобеев, нагружая себя двумя столами, четырьмя стульями и складной кроватью.
Когда Волков отнёс вещи в пещеру и возвращался в палатку за другими, месяц уже не казался чисто вымытым. Он стал тусклым и как будто пожелтел. Рванул первый порыв ветра.
А старик-океан уже ворчал: «Ага! Ага!». Наконец-то ты явился, тайфун!
Да, он явился. Его ждали, и всё же его появление было неожиданно. Он во мгновение ока смахнул звёзды, разлил по небу, как спрут сепию, свинцовые тучи, забросил куда-то потускневший месяц, нажал воздушной лапой на землю, сплющил леса, хлестнул потоками воды, смешал границы неба и земли в круговороте водяных и воздушных столбов, свил сотни тысяч тонн воды, неба и океана в жгуты, связал узелком, в несколько минут ввергнул природу в первозданный хаос… Барометр пал до семисот сорока — «лежал в обмороке».
Волков стоял у входа в пещеру, когда мимо пего пронеслось, как быстро мелькнувшее крыло чайки, вытянувшееся во всю длину полотнище палатки, которую так и не успели снять. Вместе с ним были унесены пальто, одеяло и землемерные инструменты Волкова. Треножник был найден много дней спустя закинутым на вершину высокой ели, в десятке километров от места стоянки. Зато осторожный Гузик торжествовал: он сохранил все инструменты.
Конобеев уютно устроился в уголке большой пещеры и крепко уснул под завывание ветра и шум дождя. А Ванюшка не мог спать. На него тайфун действовал возбуждающе, как гроза, как пожар, как всё выходящее из ряда вон. Ему было жутко и весело. Хотелось петь, кричать, двигаться. Надо было что-нибудь придумать, дать разрядиться нервному напряжению. Наружу не выглянешь, — унесёт, как палатку. А что, если пойти осматривать пещеру? Ванюшка предложил Гузику. Но тот уже погрузился в свою созерцательную нирвану, долго отвечал невпопад, пока не понял, чего от него требуют, и достаточно вразумительно ответил:
— Не мешай, я обдумываю! Волков также отказался. Конобеев спал. Ванюшка недовольно крякнул.
— В таком случае я пойду один.
Он надел на спину ранец с аккумулятором и привязал к голове фонарь. Подумав немного, надел и наносник с очками.
Фонарь ярко вспыхнул, осветив тёмные зеленоватые своды пещеры.
— Прощайте, иду! — сказал Ванюшка и зашагал в глубину.
8. ПЕЩЕРНОЕ ЭХО
Под сводами царила тишина. Уши были свободны от наушников, и Ванюшка слышал, как эхо перебрасывало шум шагов от стены к стене. Странное эхо! Как будто он не один шёл в пещере, а несколько человек шагали впереди, сзади, с боков… Вот в такой обстановке зарождались легенды о духах, двойниках, привидениях. Ванюшка не верил всему этому и всё же почувствовал холодок в спине, когда, крикнув, услышал многоголосое эхо: пещера играла звуками, перебрасывая их, как мяч.