"Фантастика 2023-146". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Призыв добровольцев не дал того результата, на который втайне рассчитывал Аргамаков, но все равно в бригаду влилось почти сто человек. Из них – десятка полтора запасных. Тех, что уцелели в роковую ночь из импровизированного отряда Орловского. Из числа прочих человек тридцать; тех, кто умел владеть конем, забрал себе Сухтелен, остальных распределили по ротам.
Из сотни добровольцев больше половины составляли студенты и гимназисты, которых надо было еще обучить премудростям боя. Для этого требовались хорошие наставники и время. Но если в учителях недостатка не было, то время поджимало, заставляло свести всю подготовку к минимуму.
Хорошо хоть, что другая, правда меньшая, половина состояла из офицеров. Увы, в основном военного времени. Кадровых было лишь четверо человек, а штаб-офицеров – ни одного.
Остальные, носившие офицерские погоны, предпочитали оставаться в стороне. Оптимисты с независимым видом фланировали по городским улицам да с необоснованной гордостью посматривали на дам. Пессимисты вообще скрывали свое недавнее прошлое. Береженого-то и Бог бережет…
Аргамаков встал, подошел к окну, за которым виднелся плац, а на нем – знакомящиеся с азами службы новобранцы.
– Хуже всего, Александр Дмитриевич, это отсутствие власти, – признался командир начальнику штаба. – Мы сами по себе, Муруленко – тоже. Да еще есть Шнайдер, и над всем этим висит правительство, в котором до сих пор не решили, чью сторону окончательно принять.
– Я так понимаю, что Муруленко и Шнайдер заодно. – Канцевич поправил пенсне.
– Я поначалу решил то же самое. На деле же это временные союзники, не более. Не зря на собрании гражданин по борьбе с контрреволюцией перестал поддерживать гражданина по обороне. Муруленко прост, как дерево, и груб, как бык. И ума у него, подозреваю, не больше, чем у того же быка. Шнайдер же умнее. Знает, что к победе ведут не только прямые пути. Для нас он враг, однако и Муруленко ему, похоже, больше не товарищ. И знаете почему, Александр Дмитриевич?
Начальник штаба вопросительно посмотрел на Аргамакова.
– Шнайдер убедился, что реальных сил за Муруленко нет, – поделился догадкой командир. – Запасные – это стадо, которое сегодня идет за вожаком, а завтра разбежится на все четыре стороны. Наверняка тот же самый Муруленко приложил немало сил, чтобы разложить гарнизон. Разложив же, оказался не в силах вернуть ему хотя бы подобие мощи. Солдаты почувствовали вкус безвластия, Александр Дмитриевич. Хуже того. Они уверовали в собственную безнаказанность. Им все сходило с рук, и теперь, чтобы вернуть им человеческий облик, нужно затратить столько усилий, что и не знаю, будет ли игра стоить свеч. В данный момент это толпа, с той разницей, что толпа вооруженная. Они могут пойти на врага, если их сумеет кто-нибудь воодушевить, однако при малейшей неудаче от воодушевления не останется следа и доблестные вояки просто разбегутся.
– Формально Муруленко подчинены юнкера, – напомнил Канцевич.
– Которые за ним подавно не пойдут. Очень уж он их открыто ненавидит и совсем недавно практически в открытую подбивал против них запасных. Это слишком разнородные элементы, чтобы из сотрудничества могло бы вырасти нечто путное. Другое дело, что новый начальник школы старается сохранять лояльность правительству, но вопрос: правительству как единственной правомочной форме власти или кому-нибудь из его граждан? Оно же состоит из достаточно разных людей, и каждый из них пытается тянуть в свою сторону. Будем надеяться, что Либченко воспользуется моим приглашением и приедет сюда разрешить возникшие вопросы.
– Хорошо, а Шнайдер? Вы хотите сказать, что у него есть реальная сила?
– Как мне утром донес некий доброхот – да. – Аргамаков скупо улыбнулся. – Приятель нашего Орловского усвоил ночной урок и, говорят, переформировал свои отряды. Причем в отличие от запасных, все эти месяцы предававшихся безделью вперемежку со стихийными грабежами и буйством, питомцы Шнайдера были сплочены делом. Искореняли гидру контрреволюции, как здесь выражаются. Проще говоря, искали недовольных нынешним демократическим правлением. Между прочим, у них есть подобие дисциплины, и приказы начальника они выполняют безоговорочно.
Стук в дверь прервал рассуждения Аргамакова. Стук резкий, не чета вчерашнему вежливому постукиванию доктора.
– Да!
– Разрешите, господин полковник? – Прапорщик Збруев застыл на пороге со вскинутой в воинском приветствии рукой.
– Проходи, Фомич.
Збруев, кряжистый, крепкий, из кадровых унтеров, отбил несколько четких шагов. Звякнули кресты на груди.
– Присаживайся. Что в городе? Порядок?
– Какой порядок? Бардак! – Збруев осторожно присел на краешек стула. – Полнейший беспредел, Александр Григорьевич!
Прапорщик был в составе бюро по записи добровольцев. За годы службы он воспитал столько солдат, что было бы грехом не воспользоваться богатым опытом полного георгиевского кавалера.
Полковники переглянулись.
– Возле бюро собралась толпа баб и барынь с плакатами. Написано, мол, не отдадим мужей и сыновей в лапы золотопогонникам. Не дадим слугам старого режима наших мужчин на пушечное мясо. И даже, – Збруев понизил голос, словно произносить подобное было постыдным, – убирайтесь из города.
– Только стоят, и все? – уточнил Канцевич, вновь поправляя пенсне.
– Никак нет. Стараются никого не пропустить внутрь. Вопят, как резаные, пытаются в бюро залезть. Ну, прямо натуральные ведьмы, ей-богу!
– Интересно. – Аргамаков стал привычно почесывать бороду.
– Какое интересно? Чистый срам! – высказал свое мнение прапорщик. – А на какой-то площади по дороге сюда митинг кипит. Оратор из господ вопит, мол, заявились в Смоленск свободу порушить. И что ночные ужасы – наших рук дело. Чтобы, значит, народ покрепче запугать.
– Что еще за ужасы?
– Ну, там опять кого-то убили в своих квартирах. Я так и не понял, кого. Полиции-то нет, вот и развелось разбойников – страсть. А этот, из господ, все пытается свалить с больной головы на здоровую.
Чувствовалось, что старому вояке хочется в сердцах сплюнуть на пол или хотя бы загнуть замысловатое колено. Одна беда – перед командиром так себя вести неудобно.
– А народ? – Аргамакову самому захотелось покрыть матом неизвестного болтливого господина. Еще лучше – дать ему разок от души, чтобы болтовня имела под собой хоть какие-нибудь основания.
– Разве ж это народ? Стадо баранов! Им что говорят, они в то и верят. – Лицо Збруева было суровым. Самого прапорщика пустопорожней болтовней было не убедить.
– Час от часу не легче, – тихо произнес Канцевич.
– Меня другое интересует. Кто это воду мутит? – Присевший было Аргамаков поднялся, сделал несколько шагов взад-вперед. – Хотелось бы согрешить на Муруленко. Только у него с господами общего языка нет. Шнайдер? Или еще кто-нибудь?
Он извлек папиросу, сунул в рот и, уже собираясь прикуривать, спохватился, раскрыл портсигар перед прапорщиком.
– Угощайся, Фомич.
– Спасибо, господин полковник. – Папиросу Збруев взял аккуратно. Предпочитал курить свои, начиненные крепким самосадом, но раз командир угощает, то надо брать.
Аргамаков затянулся ароматным дымом и вдруг встрепенулся:
– Ты ему ничего не сделал?
– Сами же приказывали: местных не трогать. – В глазах Збруева мелькнули огоньки. – А что, надо было бы, господин полковник?
– Надо, да нельзя. – Аргамаков облегченно перевел дух.
Он-то уже стал опасаться, что верный Фомич мог не удержаться и если уж не пристрелить неведомого болтуна, то крепко накостылять тому по шее.
Учитывая же сложную обстановку в новоявленной республике, ссору допускать не стоило. Научить никого не научишь, а шума будет столько!..
Одновременно с этой явилась другая мысль, горькая, как вся нынешняя обстановка. Вроде совсем недавно спасли горожан от страшной судьбы, и вот уже все это забыто под влиянием первого встречного болтуна! Или – как их там называл Орловский? – баюна. Этакого мага языка, чье волшебство направлено на убеждение слушателей в своей правоте. Хотя та правота – смесь болезненных фантазий говорящего с позаимствованными нездешними мечтами и совсем уж бессмысленной откровенной ахинеей.