Зимний Мальчик (СИ)

Мы-то не врачи, мы только учимся.
Ямки под саженцы вырыть — дело и нехитрое, и нетрудное, и недолгое. Пять на четыре не делится, ну да не беда. Пятого, Игната Шишикина, послали за пивом, четыре джентльмена вырыли по ямке, десять юных леди посадили деревца.
Всё равно шансов прижиться у них немного. Почки на деревьях уже распустились, а это, как авторитетно сказал простой человек Конопатьев, знак, что время прошло.
Но мы старались. Сходили в общагу за водой, принесли по ведру на деревце, полили, а дальше уж дело природы.
Аллея первокурсников выглядела жалко. Да никак не выглядела. Её, аллею, решили создать три года назад, и то там, то сям торчали засохшие палочки, те, что высаживали год или два назад первокурсники вроде нас. Теперь-то они на втором, на третьем курсе, прежние первокурсники, но дело их продолжают новые поколения.
Вернули инвентарь в общежитие.
У института два общежития. Одно старое, рядом с самим институтом, другое новое, у края пустыря. В будущем этот пустырь собираются застроить, и найдется на генплане местечко для аллеи, нет — никто не знает. Однако есть распоряжение — сажать, вот нашу группу и отправили сюда. Хотя в общежитии живет один Шишикин, который как раз вернулся с пивом.
— Хватило только на пятнадцать бутылок, — доложился он, — потому что не «Жигулевское», а «Мартовское».
Но пить пиво на виду всей общаги не хотелось. Оно хоть и слабо, но алкогольное. Да и рано, полудня нет. Вся страна в трудовом порыве, а мы тут расслабляемся.
Но что делать? Время Ч — два часа пополудни, к двум часам мы должны собраться у института и отчитаться о проделанной работе. Озеленение приписанной институту территории.
Поехали в городской парк отдыха, что в трех трамвайных остановках. По случаю субботника билетов с трудящихся не требовали, денег за проезд не брали. Для поддержания энтузиазма и демонстрации перспектив — как оно будет при коммунизме.
В парк ехали не мы одни: кто-то с лопатами и метлами только собирался потрудиться, кто-то с пивом или чем покрепче — предаться отдохновению.
Парк у нас полудикий. Когда-то, ещё до войны, в нём было всё, что полагается парку отдыха: Зеленый театр, парашютная вышка, качели, карусели и даже планетарий. Война до Чернозёмска не дошла, Воронеж не пустил, стал неколебимой стеною, но средств поддерживать парк, понятно, не было, и он долгое время пребывал в запустении. А сейчас в нём решили построить сельскохозяйственную выставку, вроде московской. Поменьше, конечно, но тоже знатную. Экскаваторы, бульдозеры и прочая тяжелая техника рычала и гремела, создавая новую реальность, потому мы прошли дальше к Пионерской Горке, где, по преданию, первые пионеры Черноземска приветствовали когда-то дедушку Калинина.
Прошли чуть дальше, в рощицу, сели на поваленное дерево и стали отдыхать.
— Давайте пить пиво, как его пьют немцы, — предложил Суслик.
— А как они его пьют? — поинтересовался простой человек.
— Сейчас половина двенадцатого, так?
Все посмотрели на часы.
— У нас два часа, раньше половины второго уходить не будем. Вот последний глоток пива и нужно сделать в половину второго.
— Одну бутылку — и два часа?
— Столько, сколько нужно. Важен процесс.
— А как же баварские желудки? — спросила Надежда. На лекциях по анатомии нам рассказывали про то, что баварские немцы пьют по десять литров за вечер, отчего и сердце, и желудок раздувает до бычьих размеров.
— Так то в пивной. И это было давно, до войны. Сегодня немец — человек расчетливый, лишнего не выпьет. Нет, если угостят… Но в условиях ограниченных ресурсов он сумеет получить удовольствие от каждой капли.
И мы стали пить пиво по-немецки. Если глоток маленький, десять кубиков, бутылка — пятьдесят глотков. Получается, по глотку в две-три минуты. А остальное время — радоваться жизни и разговаривать. О чем разговаривать? О самом простом, естественно. О смысле жизни.
— Посадить дерево исполнено, — сказал Женя. — Осталось построить дом и вырастить сына.
Стали небойко спорить, с чего начать, с дома или с сына. Логика призывала — с дома. Где иначе сына растить, в чистом поле? А практический опыт говорил, что дома можно не построить вовсе, или построить тогда, когда сын уже просто не получится. В силу естественно-биологических причин. Построил и умер. От старости.
 
— Это смотря что строить. И как. И где. Если поехать в Сибирь, или в Нечерноземье, или…
И все почему-то посмотрели на меня.
— Дикий Запад, золотая лихорадка, индейцы — это все очень романтично, — согласился я. — Или, в нашем случае, нефтяная лихорадка: сибирские месторождения, Саяно-Шушенская ГЭС, да мало ли всесоюзных строек на карте. И да, квартиру там дадут. Со временем. Но разве смысл жизни в казенной квартире?
— Тебе легко говорить, — сказала Гурьева. — Ты с родителями не живешь, у тебя…
— Именно потому и говорю. Когда у человека тесная обувь, кажется, всё бы на свете отдал ради обуви просторной. Но, получив растоптанный сандалет, понимаешь, что обувь стоит много дешевле всего на свете. Квартира — та же обувь, размером только больше.
— Любая собака стоит дороже, чем конура для неё, — согласился Суслик. — Человек и подавно. Потому ставить смыслом жизни жилье — очень сильно себя недооценивать. И вообще, дерево, дом, сын — такой завет мог проповедовать крепостник-помещик своим мужикам.
— Это как? — спросил простой Женя.
— Посадить дерево, а лучше лес — помещик его продаст и будет с деньгами. Изба — само собой, где ж мужику жить. А сын — новая крепостная душа ценой в пятьсот рублей на ассигнации.
— То есть в Сибирь, на село, в Тмутаракань стоит ехать потому, что хочешь работать в Сибири, на селе, в Тмутаракани, а не ради квадратных метров жилплощади, — подвел итог Сеня Юрьев.
— Без квадратных метров туда вообще никто никогда не поедет, — вставил особое мнение простой человек Женя. — Я уж точно.
— А распределение?
— По распределению в Каменский район за последние десять лет направлено семьдесят врачей. Работают сейчас восемнадцать. Куда делись остальные пятьдесят два? — загадала загадку Семенихина.
Все дружно сделали по одному глотку.
Тяжелая техника замолкла. Рабочий полдень, адмиральский час.
— Чижик, а вот скажи честно, зачем тебе столько денег? — спросил Шишикин. Кто о чем, а он о наболевшем.
Вопрос я ждал. Как не ждать, если авансы от театров, полученные за март, вышли таковы, что комсомольские взносы оказались больше стипендии. В несколько раз.
— Столько — это сколько? — решил уточнить я.
— А вот сколько ты получаешь.
— Зарабатываешь, — поправила Надя.
— Ну, пусть зарабатываешь. Нет, я не из зависти, просто пытаюсь представить. Дом у тебя есть, машина есть, что ты ещё можешь купить? Ну, хорошо, ещё три костюма, или даже десять, а дальше?
— Насчет десяти это вряд ли, а два летних костюма я сейчас шью. Вернее, мне шьют. Строят. В ателье. Для дела.
— Для какого дела?
— У меня в мае финал первенства России. По шахматам. Шахматы — спорт консервативный. Костюм, галстук — без них нехорошо. Как в тренировочном костюме на лекцию в институт прийти. Неуважение к сопернику, к турниру, к шахматам вообще. Пусть видят, что в Черноземске тоже культурные люди, не лаптем шампанское пьют. Летом жарко, и костюмы нужны летние, лёгкие, чтобы не париться. Да мне и самому приятно играть в костюме. А в шахматах самоощущение — штука не последняя.
— Да я не о костюмах, пусть, а дальше? Дальше?
— Ты, Игнат, верно, думаешь, что у меня дома сундук, и я в него так и складываю пачки десяток? А я тебе скажу, что денег за оперу я и в руках не держал. Они на сберкнижку переводятся. Как наберется известная сумма — я её перевожу на срочный счет. А с текущего снимаю деньги по надобности, то полсотни, то сотню. В целом трачу примерно столько же, сколько тратит средний советский человек. А все деньги — в доверительном управлении государства.
 
— Это как?