Убийца великанов 1 (СИ)

Взрыв хохота.
— Если он выживет, при встрече я сам плюну ему вслед.
— Не ты один.
— Тогда он утонет.
Взрыв хохота.
Кто-то добрался до Ховера Орейна. И не сложно догадаться, кто это может быть. У Зандра давно руки чесались, а только сейчас представился весомый повод.
Артур молил небо, чтобы Олень не выжил. С мстительным удовлетворением от того, что возмездие частично настигло предателя, он молчал, хотя желал разузнать подробности. Когда они два раза меняли одежду и лошадей. Когда спускались Тропой Смерти. И когда солнце окрасило горизонт в алый.
— Это ведь ты разобрался с Ховером? — наконец, спросил он у Верховного Магистра, когда ни одна живая душа не смогла бы их услышать.
— Да.
И все. Короткое «да». Он надеялся на продолжение, но его не было. Обычно словоохотливый друг почему-то не собирался посвящать в подробности.
— Почему не добил?
— Не успел, — сердито ответил Зандр. — Потому не хочу обсуждать.
— Помешали?
— Да. Рядом крутились имперцы с Крысом и быстро примчались на шум. Но свое Олень получил. Вышло даже лучше, чем если бы я его прикончил.
— Что ты с ним сделал?
— Слегка подправил анатомию. Олень орал, как свинья.
— Мы до этой рогатой свиньи еще доберемся…
— Борова, — поправил его Зандр и только сейчас позволил себе улыбку, злую, жестокую. — Борова с клеймом позора.
— Они все заплатят кровью, — холодно бросил Артур, прощаясь с тем, что было когда-либо дорого и с прошлым, которого не вернуть.
Пик Неба пылал в лучах утреннего солнца.
Рассвет и новый день.
День, когда он снова начал жить.
Жить только ради мести.
  
Глава 53 - Черный мор
 
Полоска лунного света едва пробивалась сквозь дыру в пологе из старого обветшалого ковра, служившего дверью.
— Ма! Ну, ма! — жалобно завывал Чувырло и тряс лежащую под кучей тряпья женщину за холодное плечо.
С каждым толчком ее торчащая из-под разноцветных тряпок рука с крупной овальной родинкой безвольно колыхалась. Кожа отдавала фиолетовым и была такой же холодной, как выдавшаяся ночь. Отца не было слишком давно. Он ушел несколько дней назад и не вернулся, а больная мать не отзывалась на плач голодного перепуганного ребенка.
— Ма-а-а! — голос надорвался, и Чувырло прижался мокрым от слез и пота лицом к остывшему телу.
Прохлада на мгновение принесла облегчение, но вскоре жар разгорелся вновь. Голова раскалывалась, на шее и в паху пульсировали болью шишки, а во рту было противно.
Сначала он завидовал, что у брата побелел язык, а шея распухла. Хотелось, чтобы его язык тоже стал белым, тогда бы он дразнился и показывал его всем с особенным удовольствием. Но когда это произошло, то не принесло радости, оставив только желание прогнать затхлый вкус и хоть на миг избавиться от болезненной сухости.
Шнобель и мать слегли с разницей в пару дней. Затем заболел отец. Их тела покрылись наростами и черными язвами, которые так сильно напугали мать, что она выгнала Чувырло на улицу и не пускала домой. А он приносил им еду и воду, пока куда-то не запропастился Шнобель с отцом.
Свернувшись калачиком на лежанке рядом с матерью, он взял ее безвольную руку и положил так, словно она его обнимает. На коже прощупывалось несколько больших бугорков, которые он обводил пальцем, пока не провалился в беспокойный сон.
Ему снилась ее улыбка и объятья. Только в глазах была боль и страдание. Он не мог вспомнить, были ли они там всегда или только когда она заболела.
Она никогда не жаловалась. Ни после потери ребенка из-за тяжелой работы, ни когда отец ее бил. Она была тихой и нежной, прижимала их с братом к теплому боку и рассказывала красивые истории, гладя по голове, пока они не заснут. Иногда она находила в мусоре игрушки и другие забавные вещицы, прятала от всех свои драгоценные находки и приносила им с братом. Так однажды она дала им по коричневую плитку, назвав “конфетой”, разломала ее пополам и сказала немедленно съесть, пока никто не видит и не сможет отобрать. Чувырло свою потерял, стараясь спрятать как можно дальше, и Шнобель поделился своей. Этот чудесный вкус он не мог забыть с тех пор. Это стало лучшим воспоминанием в его жизни. Он обращался к нему всегда, когда было плохо или грустно. Но сейчас воспаленный разум забыл все.
 
Внезапно полог открылся и стало светло. Чувырло схватили, стащили с лежанки и выволокли наружу, где собралась галдящая толпа.
— Бей хворь! — кричали темные рты на множестве красных от света факелов лицах.
Он узнал нескольких соседей и знакомых среди толпы, попытался заговорить, но его заставили замолчать резким ударом.
— Бей проклятых!
Кто-то рядом сопротивлялся, но вскоре затих, забиваемый палками. Так поступали со всеми, кто был достаточно силен, чтобы попытаться вырваться.
Чувырло дернулся, его сильно стукнули по голове и потащили. Слабость не давала двигаться, но страх заставлял цепляться за сознание, хотя в глазах рябило и плыло. Множество ног сопровождало его, громко ступая и иногда нанося удары.
Больных мертвых и живых в сознании и без тащили к могильнику. Увидев гору тел, Чувырло закричал и забился. Сюда было строго-настрого запрещено заходить. И если кто-то забредал, то мог быть съеден останками, которые ждали на дне котлована.
Его подняли над краем и скинули в кучу. Сверху навалились чужие тела. Не все из них были мертвы. Некоторые едва дышали, что-то мычали нечленораздельное и слегка шевелили конечностями. На многих виднелись черные отметины язв.
Показалась знакомая рука с родинкой. Чувырло вылез из-под одной тяжести, как на него опрокинулась следующая. Он звал мать и пытался дотянуться до ее руки. Едва его пальцы коснулись ее, гора трупов покатилась вниз. И он потерял ее из виду.
Высвободившись, он полез вверх, чтобы найти мать, но все новые и новые мертвецы преграждали путь. Обессиленный он рухнул на чье-то дурно пахнущее тело и не мог больше пошевелиться, но не прекращал звать маму. Одними губами, беззвучно.
Внизу скользили тени. Жалобные стоны слышались ото всюду. Некоторые больные выбирались из кучи, становясь жертвами таких же несчастных, у которых еще оставались силы, чтобы попытаться выжить за счет других.
Несколько раз в пропасть скидывали все новые и новые тела. И когда они почти достигли вершины, это прекратилось. Никто больше не приходил, только останки изредка выбирали труп посвежей или нападали друг на друга, чтобы на короткий срок продлить агонию.
Слабый вскрик и глухой удар всколыхнули тишину. Вот и еще одна жизнь превратилась в источник для останков.
Чувырло открыл глаза и всмотрелся в темное небо в густых чернильных тучах над головой и красными росчерками. Он не знал сколько так пролежал, рассвет это или закат. Губы потрескались, а во рту совсем пересохло. Он повернул голову и замер в ужасе, уставившись на копошившихся совсем рядом останков.
Они терзали умершую женщину, кусая ее руки и ноги. Они были голыми, перепачканы кровью и с язвами по всему телу. Оба едва двигались, шатаясь и дрожа. Скоро хворь расправиться с ними.
Третий был чуть в стороне и приближался медленно, но уверенно. У него не было признаков болезни. Он повернул голову и вздрогнул, встретившись с перепуганным взглядом Чувырла. Двое других его тоже обнаружили и двинулись в его сторону.
— О, свежак! — воскликнули над ним и несильно пнули. — Шевелится.
Третий оскалился, ударил первого останка, сбив с ног, и прыгнул на второго. Они откатились вниз. Чувырло спохватился и начал вылезать из-под придавившего его мертвеца. Когда ему это удалось, третий уже расправился с противниками и возвращался. В глазах останка горела такая безумная жажда, что ноги сами сорвались с места, а в руках появилась сила карабкаться вверх.
Почти на самом верху его настигли и дернули вниз. Чувырло брыкался и кричал, но его настойчиво тянули. Внезапно хватка ослабла, и он рванул вперед, спасаясь от преследования.