Истории для любопытных. Из коллекции Альфреда Хичкока
— Я… я… не понимаю, о чем вы говорите.
— Брось, Сэм. — Он закурил. — Ты здорово влип. Тебя может спасти только полная откровенность. Где, черт побери, вам троим удалось раздобыть целых сто восемьдесят фальшивых стодолларовых бумажек? И кем тебе приходятся этот старик и его жена?
Сэм поразмыслил минутку, затем пожал плечами.
— Она его внучка. Их фамилия Хаскинс. — Он включил верхний свет. — Ладно, что уж теперь. — Он протянул Коллинзу записку Викки. — Можете это прочесть.
Коллинз так и сделал.
— Может, старик и эгоист, но, знаешь ли, он прав. Эти шесть тысяч означали бы конец твоей честной жизни. — Сэм погасил свет. — Где ты встретился с этой парочкой?
— Они покупали выпивку в магазинчике моего дяди. Я познакомился с Викки, и скоро у нас с ней закрутилась любовь. Потом дядя продал магазин, я остался без работы, и как-то раз старик Берт спросил меня, такой ли уж я честный, а я ответил, что это зависит от обстоятельств, и тогда он рассказал мне про свои фальшивые сотенные.
— Где он их взял?
— Купил по дешевке, давным-давно. Но так ни одной и не сбыл. У него родилась идея, как обменять их все разом в одном месте — в казино. Ему и не надо было выигрывать, понимаете, — только поменять свои фальшивки на настоящие деньги. Он предложил мне треть, если я помогу ему, и оплатил мою учебу у мистера Фергюсона. Я должен был найти себе работу в каком-нибудь казино и изучить тамошние правила.
— Ты жулик, Сэм. Ты совершил преступление.
— Сегодня я только и делал что предупреждал вас насчет этого старика и его денег.
— Ты просто помогал ему меня обмануть.
— Согласен. — Сэм вздохнул. — А что толку?
— Обморок тоже был поддельным?
— Да. Берт знал, что надо все кончить до полуночи, прежде чем вы откроете ящики с деньгами и заметите фальшивки. Но он решил, что, если просто перестать играть, вы можете что-нибудь заподозрить, и поэтому изобразил обморок.
— А чьей идеей было отправить тебя ко мне делиться подозрениями?
— Вообще-то моей. — Сэм скромно улыбнулся. — Я придумал это после нашей первой встречи. Решил, что, если я посоветую вам проверить первые две тысячи и вы убедитесь, что они настоящие, у вас уже не возникнет сомнений насчет восемнадцати остальных. А еще я хотел быть уверен, что вы не свяжете меня с этим мошенничеством, когда оно обнаружится.
Коллинз слегка улыбнулся.
— Неплохо придумано, Сэм. И ведь почти сработало. Но в этом розыгрыше выпало число, означающее, что все забирает казино, — для тебя это и впрямь двойное зеро. [4]
— Где я ошибся?
— Во-первых, ты слишком часто ко мне подходил, и это меня насторожило. А под конец ты спросил, сможет ли старик добраться до мотеля. Однако девушка сказала мне, что они остановились в отеле «Фламинго». Я понял, что дело нечисто. А когда я открыл твой кассовый ящик и увидел фальшивые деньги, все стало на свои места.
— Что вы собираетесь… со мной сделать?
Коллинз пожал плечами.
— Ничего. Завтра можешь выходить на работу. — Сэм недоверчиво посмотрел на него. — Видишь ли, Сэм, если ты не совсем сумасшедший, ты никогда больше не попытаешься меня обмануть. А мой святой долг перед невадским игорным бизнесом состоит в том, чтобы не позволить тебе работать на кого-нибудь еще.
— Но… как же восемнадцать тысяч фальшивых долларов, с которыми вы остались?
— С чего ты это взял, Сэм?
— Я же сам видел, что Викки поменяла чеки до того, как вы открыли кассовые ящики. Она ушла из казино с настоящими деньгами!
— С чего ты взял?
— Я… я вас не понимаю.
— Поскольку твое поведение показалось мне подозрительным, твой ящик я открыл на десять минут раньше обычного. Ты тогда был в комнате для крупье, а потом в баре. Я позаботился о том, чтобы твои друзья покинули казино с теми же восемнадцатью фальшивыми тысячами, с которыми они туда пришли. — Коллинз открыл дверцу автомобиля и вылез наружу. — Спокойной ночи, Сэм. До завтра.
С этими словами самый проницательный человек в Вегасе хлопнул дверцей и зашагал в темноту.
Рон Гуларт
(Ron Goulart)
БАБУЛЯ
(Переводчик П. Степанцов)
Сквозь шум грозы доносились старческие вопли, дребезжащий крик из чьего-то беззубого рта.
Рой Макальбин, молодой человек среднего роста и слегка располневший, достал из кармана пальто сигарету и оперся на перила веранды. Дождь лил, как из ведра, едва не попадая ему на спину.
— А это еще что, доктор Казуэлл?
— Я не доктор, мистер Макальбин, — ответил Казуэлл, худой мужчина средних лет, стоявший на коврике прямо перед дверью административного здания.
— Ладно, мистер Казуэлл, чего это старик вон в том домике так разоряется?
Не переставая тереть левой рукой стеклянную дверную ручку, Казуэлл нахмурился.
— Мистер Макальбин, я вполне могу понять, что как журналисту, пускай независимому, не связанному с каким бы то ни было конкретным изданием, вам свойственно любопытство. Но я не могу отвечать на все вопросы, какие только приходят вам в голову.
— Вы, наверное, и не психолог?
— Нет, лично я нет, но у нас в Пэксвилл-вудз имеются как квалифицированные врачи, так и соответствующий штат психологов.
— И еще у вас имеется один из самых известных художников-примитивистов Америки. — Макальбин пыхнул своей сигаретой с фильтром и отер пальцами влажные пухлые щеки. — Бабулей Гудволлер многие интересуются, мистер Казуэлл.
— Да, нам это известно, мистер Макальбин, — согласился Казуэлл. — Однако мне непонятно, почему вы говорите это с такой странной интонацией.
— Что ж, я вам объясню. Мне любопытно, почему это три месяца назад Бабуля Гудволлер перебралась из своей квартиры в Пэксвилл-виллидж сюда, к подножию холма. Мне хотелось бы знать, почему она сейчас помещается в Пэксвилл-вудз, в коттедже, куда никого не пускают. Я хотел бы взять у нее интервью.
— Да, я так и понял, как только вы представились, — ответил Казуэлл. Он перестал тереть дверную ручку и подошел к Макальбину. — Пэксвилл — чудесное место для престарелых. Там, вверх по склону, за перелеском, располагаются домики и жилые блоки, где наши старики — кто поодиночке, кто парами — проводят осень дней своих в покое и комфорте. А здесь, внизу, где расположена больница и коттеджи, у нас, как вы догадываетесь, зона для наименее здоровых пациентов. Мы даже устроили в нескольких бунгало отделение интенсивной терапии.
— Значит, Бабуле нездоровится?
— Бабуле уже девяносто лет. Она, как вы сами сказали, выдающаяся американская художница. Для нас было честью, когда почти пять лет назад она решила переселиться в наш только что появившийся пэксвилльский комплекс. Она очень стара, мистер Макальбин. Она нуждается в постоянном уходе. Она не в состоянии давать интервью.
— Но она все еще пишет?
— Да. Бабуля сохраняет творческий потенциал и по-прежнему весьма плодовита. Если зайдете в любой из художественных салонов в Пэксвилл-виллидж или в Бримстоунскую галерею, вы увидите там ее последние работы. Подлинники на холсте маслом для независимого журналиста, возможно, и дороговаты, но там вам вдобавок предложат сколько угодно поздравительных открыток и репродукций.
— Я уже осмотрел ее пэксвилльскую экспозицию, — сказал Макальбин. Старик в коричневом дощатом коттедже внизу умолк. Дождь шел по-прежнему, холодный и сильный. — А ее выставка в Маркусовской галерее в Нью-Йорке — это тоже новинки?
— Да, — ответил Казуэлл. — Своей известностью Бабуля во многом обязана открыткам компании «Маркус», поэтому она сама пожелала отдать туда свои лучшие работы. Ну, боюсь, я не могу уделить вам больше времени, мистер Макальбин. Спасибо, что так интересуетесь Бабулей. Я передам ей, что вы приходили, и, уверен, эта новость вызовет у нее печальную, светлую улыбку.
— Где она сейчас работает? У себя в коттедже? — спросил Макальбин. Он бросил окурок через перила на коротко подстриженную траву у порога.