Толпа

Макс учится в средней школе и сам ездит туда на велосипеде. Чарли идет на несколько шагов впереди Элизабет и Клемми, которая едет на розовом самокате. Это лучшая часть утра. Элизабет шагает по извилистым улочкам Фарли, прихлебывает кофе из термокружки и любуется своими детьми — опрятными и собранными. Она справилась с еще одним утром. Наконец-то она может спокойно вздохнуть.
— Элизабет! Подождите нас!
Брай кричит от калитки дома номер девять — дома семьи Коли, который возвышается за ней, внушительно раскинув окна по обе стороны от входной двери, самый большой на Сейнтс-роуд. В этом месяце Альба пару раз в неделю ходит по утрам в подготовительную группу при «Неттлстоуне», чтобы в сентябре ей было проще адаптироваться к начальной школе. Элизабет нравится ходить вместе с ними при условии, что Брай нормально собирается, но тут она с первого взгляда понимает: сегодня явно не тот случай. В одной руке Брай несет Альбу, босую, лохматую и ужасно милую, тост и огромного розового фламинго, а в другой — свою сумочку и хозяйственную сумку из джута.
— Чарли, Клемми, подождите минутку, пожалуйста, — зовет Элизабет детей и пересекает дорогу в обратном направлении.
Брай еще только выходит из калитки, потому что забыла закрыть входную дверь. Элизабет кажется поразительным (и, честно говоря, немного несправедливым), что у Брай и Эша столько денег, — Брай сказала ей по секрету, что Эш продал свою компанию почти за два миллиона фунтов, — но они до сих пор одеваются как студенты. Понятно, что Джек немногим лучше, но у него-то двух миллионов нет.
На Брай темно-синий хлопчатобумажный комбинезон, который она надевает каждое утро (Элизабет надо будет улучить момент и попросить ее избавиться от него). Из одного кармана торчит пара розовых колготок в полоску, а из другого — расческа; и то и другое, хочется верить, для Альбы, которая сейчас уткнулась матери в грудь. Элизабет старается не смотреть. Несколько месяцев назад у них был пьяный и довольно жесткий разговор о женщинах, которые долго кормят грудью. Элизабет считает, что грудное вскармливание пора сворачивать, когда ребенок начинает ходить, но Брай заявила, что Элизабет просто ослеплена патриархальной идеологией.
— Прости, Элизабет, она только десять минут назад проснулась — если хотите, идите без нас.
На мгновение Элизабет испытывает соблазн продолжить утреннюю прогулку на свежем воздухе и привести детей в школу вовремя, но она знает, что не сделает этого.
Брай перехватывает Альбу поудобнее. Альба пищит.
— Давай, я подержу, — говорит Элизабет, пока Брай высвобождает руку из сумки и передает Альбу, которая растопыривает руки и ноги, как прыгающая с ветки на землю обезьянка, и вцепляется в крестную.
— Поздоловайся с Фледом, — Альба сует фламинго в лицо Элизабет.
Шерсть Фреда царапает Элизабет щеку, и она чувствует запах засохшей слюны, кислого молока и детского крема. Элизабет громко чмокает воздух перед клювом Фреда.
Брай начинает натягивать на Альбу колготки.
— Спасибо, Элизабет. Прости, Эш сегодня ушел рано, должен встретиться с сантехником по поводу чего-то там, и я совсем забыла про время, — Брай поднимает глаза на Элизабет. — Ну ладно, ладно, не надо на меня так смотреть! Я знаю, что Джек каждое утро уходит рано, но не все же могут быть супермамами.
Брай замолкает, потому что на Сейнтс-роуд, сигналя, выезжает большой фургон. Когда он подъезжает ближе, Элизабет видит за рулем немолодую, привлекательную и худощавую женщину, с голубым платком на шее. Она смеется — по-видимому, над удачной шуткой безумно красивого молодого темноволосого мужчины, который сидит рядом с ней, положив босые ноги на приборную панель. Женщина с грохотом проезжает мимо и машет им обеим рукой. Элизабет не знает почему, но этот жест кажется ей покровительственным. Фургон резко останавливается сразу после дома Элизабет.
— О, видимо, это новые жильцы из восьмого, — говорит Брай, оборачиваясь, чтобы проводить взглядом фургон.
— Восьмой — это кто? — спрашивает Альба.
 
— Это соседний дом, возле тети Элизабет, — отвечает Брай. Голос у нее тихий, будто она замечталась.
— Дядя, котолый там жил, улетел на небо, — торжественно произносит Альба.
Брай поворачивается к дочери, но та не спускает глаз с Элизабет. Вопрос серьезный и требует серьезного ответа.
— Да, Альб, все так и есть.
Господи, как Элизабет этого не хватает. Может, им завести четвертого? Она всегда может сделать вид, что это вышло случайно.
— Надо пойти поздороваться, — говорит Брай, натягивая колготки Альбе на попу, для чего Элизабет опускает ее на землю, все еще держа за руку.
— Брай, сейчас не получится — дети…
Брай смотрит на них: Чарли щекочет Клемми прутиком.
— Ну да, конечно, у них будут неприятности, если опоздают, ну да…
Но даже Элизабет ненадолго забывает о детях, когда двери фургона хлопают и женщина вприпрыжку бежит к дому, а затем, раскинув руки, разворачивается к своему красивому спутнику, словно дом — это старый добрый друг, которого она представляет своему… кому? Сыну? Племяннику, может быть? Он стоит, сунув большие пальцы в задние карманы джинсов, оглядывает унылый фасад и быстро что-то говорит, кажется, по-итальянски, а затем устремляется за ней внутрь.
Элизабет приподнимает бровь:
— Что ж, судя по всему, они не очень-то хотели поздороваться.
— Они же помахали, — вступается Брай в защиту тех, кого она даже не знает, и добавляет: — Ты ведь сможешь быть с ними милой, Элизабет?
Элизабет внезапно чувствует, как к лицу приливает кровь.
— Я всегда милая, — бросает она, чувствуя всплеск раздражения.
Ей хочется спросить, что вообще Брай подразумевает под милой, но Альба дергается и вырывает свою ручку.
— Пошли! — кричит она, сует многострадального Фреда под мышку и бежит через дорогу к Чарли и Клемми, а Элизабет и Брай кричат одновременно: «Дорога!», но Альба не обращает на них внимания, потому что ей четыре года и она еще не знает, что такое опасность.
  
Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года
 
Когда она достает из конверта фото, все присутствующие затихают; так бывает, когда притормаживаешь, чтобы посмотреть на аварию. Мы все хотим увидеть девочку, но стыдимся этого желания. Ее лицо мелькает передо мной лишь на секунду: никого не волнует, что видит или чего не видит судебный пристав, но лучше бы я не поднимал голову.
Ее лицо раздуто, словно воздушный шарик; губы покрыты язвами; рядом на подушке лежит розовый фламинго. Ради анонимности часть лица на фото, там, где глаза, размыта, но я все равно представляю себе эти красные набухшие веки, которые не могут открыться. На нее больно смотреть. Кажется, будто она уже умерла. Я думаю о собственных детях, и у меня комок подступает к горлу. Я скрещиваю руки поверх черной мантии, переминаюсь с ноги на ногу, поднимаю голову и смотрю прямо перед собой. Мои дети в безопасности. Каждый раз, мы, как положено, отвозили их к медсестре, закатывали им рукава. Без вопросов.
Истица заправляет волосы за ухо. У нее першит в горле, она делает глоток воды и спрашивает: «Когда вы смотрите на эту фотографию, что вы видите?» Она снова делает паузу. Пара человек на галерее качают головами, а пожилая дама, которую я каждое утро провожаю к ее месту, зажимает рот рукой.
— Я скажу вам, что вижу я. Я вижу ребенка, охваченного мучительной болью и ужасом. Хотя нет, я вижу нечто более жуткое. Я вижу ребенка, охваченного мучительной болью и ужасом, которых можно было легко избежать.
Последнюю часть она произносит так, будто у нее разрывается сердце, — возможно, так и есть, — и в тот же момент демонстранты на улице снова начинают скандировать. Их голоса доносятся приглушенно; мы едва можем разобрать слова. Я бы не разобрал, что они кричат, если бы не слушал их все чертово утро: «Мой ребенок — мой выбор! Мой ребенок — мой выбор!»
Они не знают, что их выкрики в это время играют на руку обвинителю. Истица делает паузу, позволяя им прокричаться, убеждается, что весь суд слышит их и одновременно смотрит на фото умирающей девочки. Она умна; она знает, как завоевать доверие аудитории. Ей ничего не нужно говорить. Пусть присутствующие сами увидят взаимосвязь. Если бы я не был связан клятвой и не был бы представителем Королевы и государства, я бы зааплодировал.