Брат (СИ)
— Иди ты за яйца, — Илюха положил на пах руку.
— С точки зрения образа жизни мы тоже никак себя не проявляем. То есть поводов подумать на себя не даем, — продолжил я. — По сути, у нас есть только одна особая примета — это перец, которым я посыпаю следы, чтобы собакам нюх отбить. Но перец никогда не расскажет, кто его просыпал. А теперь давайте подумаем, что из этого следует.
— Из этого следует, что не надо посыпать перцем вход в наши квартиры, — хохотнул Петька, — иначе нас сразу вычислят.
— Из этого следует, — я посмотрел на этого новоявленного Петросяна со всей строгостью, на которую был способен, — что они ищут тех, о чьем существовании знают только по слухам. А это значит, что если те же слухи принесут им на хвосте весточку о том, что их обидчики были найдены в не очень живом, но, скажем, в очень обгоревшем виде, они подумают, что какие-то правильные пацаны с нами разобрались. И решат, что буря улеглась. Ну или начнут уже среди своих конкурентов искать, кто нашу банду устранил. Ну, что скажете?
— Что-то в этом есть, — задумался Петр. — Только кто же нас такой неизвестный убьет, кого они проверить не смогут? И как они допедрят, что убийца Дворецкий?
— Этот момент надо серьезно проработать, — согласился Илья. — Ну и вообще: нас, точнее, то, что мы выдадим за наши трупы, должны найти в таком виде, чтобы однозначно опознать было невозможно. Но в то же время и никаких сомнений в том, что это — именно мы, возникнуть ни у кого не должно. Это, в принципе, не менее сложная и многоступенчатая операция, чем с тем иностранцем.
— Ну, это я просто как вариант предложил, — заметил я. — Если мы договоримся, что его принимаем, то нужно начинать разрабатывать детальный план. Ну и если у нас появятся какие-то еще рабочие идеи — их тоже надо будет обдумать. Сейчас мы в таком положении, что пренебрегать нельзя ничем. Поле для маневра у нас пока еще существует. И пока оно есть, надо успеть им воспользоваться.
* * *Хороша бывает вечерняя Москва в спокойную погоду! Особенно если бродить в парках или вдоль набережных. Вот так засмотришься на величавую застывшую реку или на деревья, занесенные снегом — и кажется, нет никаких бандитов, убийств, разборок, нищеты… Нет всей этой грязи — есть только мы и природа. Да и времени или возраста тоже нет. Мне вообще иногда кажется, что время существует только в мире людей, а природа и не знает, что это такое.
Вот такая иногда философия в голову приходит.
Я брел вдоль Патриарших прудов и любовался зимними пейзажами. Всегда любил это место. Было в нем что-то умиротворяющее и в то же время здесь можно было не до конца отрываться от реальности из-за его центрального расположения: несколько минут ходьбы — и ты на шумной Тверской, откуда я, собственно сюда и забрел. Думал я на тему инсценировки с гибелью моей сколоченной банды. Только вот мысли ни хрена в голову не лезли.
К ночи мороз усиливался, и мысль о том, что скоро я улягусь под одеялом в теплой комнате, меня согревала уже сама по себе и одновременно расслабляла. Я попытался себе представить ночевку в такой мороз в открытом подъезде — и меня пробила дрожь. Внезапно вспомнился Василий, который меня полгода назад и привел в тот подъезд, фактически спасая от жизни на улице и в то же время дав возможность многое в ней понять.
«Может, навестить его?» — подумал я. «Конечно, он в прошлый раз меня прогнал, но это же было на эмоциях. А сейчас февраль, бездомным совсем несладко. Хоть пожрать да выпить мужику куплю — уже помощь будет».
Я снова вырулил на Тверскую и быстрым шагом направился к метро, по пути купив бутылку водки и немного еды. Идти на вокзал вряд ли имело смысл: с тех пор как менты зачистили его от бомжей (а с ними за компанию — и от меня), он там, скорее всего, и не появлялся. Тем более что у него начались конфликты с местными обитателями — как он сказал, из-за меня. Эх… все-таки слишком ты интеллигентный, Василий, для уличной жизни. Одно слово — школьный учитель.
Дом, на последнем этаже которого мы с Васей делили чердак, я нашел быстро. Однако на нашем «спальном месте» никого не оказалось. Более того, площадка была завалена мусором, и никаких следов того, что здесь недавно лежал человек, заметно не было.
Я немного расстроенный вышел на улицу. Вот так дела! Где же он есть? Не могу же я обходить чердаки всех многоэтажек в центре Москвы! В паре десятков метров от себя я заметил дворника, который суетливо махал метлой, несмотря на поздний час и снегопад. Пожилой сухощавый дядька в старенькой потрепанной куртке обрабатывал свой участок сосредоточенно, отрешившись от всего вокруг. И то, что упавший снег просеивался через прутья его метелки, а на место убранных снежинок тут же падали новые, его, похоже, нисколько не смущало. Видимо, для некоторых людей времени тоже не существует. А может у него, как у меня сейчас, в голове каша творится, и он точно также хочет отвлечься от суеты.
«Может ли быть на свете более бессмысленная работа, чем вручную убирать снег в метель?» — зачем-то подумал я.
— Эй, отец! — окликнул я дворника. Тот вопросительно уставился на меня, и я подошел поближе. — Тут, в этом доме, часто бомж один ночевал, Василием зовут. Интеллигентный такой, скромный. Не знаешь, где его найти?
— Я, парень, за бомжами не слежу, — буркнул тот в ответ. — А Ваську того знаю, да. Всегда поздоровается, за жизнь поговорит. Сразу видно — нормальный человек, не то что эти алкаши, — он кивнул в сторону вокзала.
— Так, может, знаешь, где его найти?
— Я бы тебе сказал, если б знал, — пожал плечами дворник. — Да только не видел я его уже давно, хотя, почитай, каждый день здесь торчу. Может, месяц, а может, два не встречал. То почти каждую ночь спать сюда приходил, а тут как сквозь землю провалился. Может, случилось чего. А может, крышу какую над головой себе нашел… не знаю, в общем, не хочу сочинять.
«Какую же ты крышу себе нашел, Вася?» — думал я, шагая к воротам рынка, где мы с Василием разгружали машину.
Это было последнее место, где я еще мог поискать моего знакомого — больше идей у меня не было. Зато было какое-то нехорошее, тревожное предчувствие.
«Что-то сомневаюсь я, что с его скромностью и застенчивостью он сумел как-то подняться. Или хотя бы разжалобил каких-нибудь знакомых из прошлой, нормальной жизни. Конечно, раз в год и палка выстрелить может, но…»
Рынок, к моему удивлению, был еще открыт. Тут и там сновали люди с сумками, пакетами и баулами. Странно — вроде бы все новогодние праздники давно прошли, а до 23 февраля и 8 марта далековато. С другой стороны, это я теперь — свободный художник, а люди, которые с утра до вечера вкалывают, зарабатывая себе на кусок хлеба, на ночь глядя могут и за покупками ходить. Больше просто некогда. Или это торговцы здесь готовятся к завтрашнему дню?
Первыми, кого я увидел, зайдя на рынок, были алкаши, с которыми я тогда подрался, защищая себя, Василия и нашу зарплату. Они тоже меня заметили и не спускали с меня подозрительного взгляда. Я машинально проверил кулаки — хорошо ли сжимаются. Правда, алкашей сейчас было трое, а не пятеро (двое куда-то делись), но все же — кто их знает, какие мысли роятся в их вечно пьяных головах? С такой публикой всегда надо быть начеку.
Конечно, общаться с ними не было никакого желания, но больше обратиться было не к кому.
— Привет, — сухо сказал я, подойдя к компании. — Вася где, не знаете?
— Тут тебе что, стол находок? — грубо ответил тот, что сидел посередине.
— На вокзале есть окно для справок, там и интересуйся, — поддакнул второй, не двигаясь с места.
— А вообще валил бы ты отсюда, мужик, и без тебя забот полно, — сказал третий, даже не повернув голову в мою сторону.
Похоже, драться они не собирались. Уже хорошо. Но и в контакт эти ветераны похмельного фронта вступать тоже не хотели. Ну и что мне теперь, искать подход к уличным алкашам? На мгновение я почувствовал себя следователем, которому нужно «расколоть» трудного подозреваемого. А тот не только не хочет писать явку с повинной, но и вообще делает вид, что не понимает, о чем идет речь.