Темный грех (ЛП)

* * *
— Ты можешь залезть туда? — Я киваю в сторону металлического стола в центре комнаты.
Когда я оборачиваюсь, то обнаруживаю, что мой раненый незнакомец опирается плечом на дверную раму и держит в руке пистолет, сканируя взглядом пространство.
— Здесь только мы, — говорю я. — Клиника откроется только в восемь утра.
Он еще раз осматривает комнату, а затем отталкивается от косяка и, прихрамывая, направляется к хирургическому столу. Он уже почти дошел до него, как вдруг останавливается и хватается за шкаф слева от себя.
Я бросаюсь к нему и хватаю его за руку, перекидывая ее через плечо.
— Давай, еще несколько шагов.
Тепло его тела проникает в меня, пока мы пробираемся через комнату. Моя левая ладонь прижата к его голой спине, прямо над пистолетом, который он засунул за пояс, а правой я сжимаю его предплечье. У меня есть несколько друзей-мужчин, с которыми я в меру близка, и случайные объятия — обычное дело. Может, это и не настоящие объятия, но, поскольку мое тело практически прижато к телу незнакомца, я очень внимательно слежу за каждой точкой контакта между нашими телами. Вес его руки на моих плечах. Легкое прикосновение моего бедра к его бедру. Напряженные мышцы его предплечья под кончиками моих пальцев. Его теплое дыхание, покалывающее мою макушку. Он словно окружает меня своим присутствием, и все остальное словно исчезает. Ни с кем из своих друзей я не чувствовала такого.
Нам каким-то образом удается добраться до стола. Я помогаю ему подняться, затем подтаскиваю тележку с хирургическими инструментами и принадлежностями поближе.
— Хорошо. — Пытаясь собраться с духом, я делаю глубокий вдох, роясь в первом ящике. — Сначала мы обработаем твой бок. Где-то здесь должна быть упаковка давящих повязок. — Наконец мои пальцы обхватывают знакомую трубчатую форму, и я кладу рулон сверху. Выпрямляюсь, и мой взгляд останавливается на коробке нитриловых перчаток на соседней стойке. Руки дрожат, пока я достаю две и надеваю их.
Безумие. Все в этом деле безумно. Эта идея не казалась такой уж сложной, когда я придумала ее в машине, но сейчас я медленно впадаю в панику. Глупая. Глупая. Глупая.
— Сначала нужно извлечь пулю, тигренок.
Моя голова поворачивается в его сторону, и я в ужасе смотрю на него. Что? Я ни за что не стану копаться в его плоти, чтобы извлечь пулю. Я планировала просто перевязать его, чтобы остановить кровотечение.
Уголки его губ приподнимаются в небольшой улыбке. Похоже, ситуация его забавляет. Мой пульс учащенно бьется, пока я смотрю на два серебряных глаза, приковавшие мой взгляд. Не могу не задаться вопросом, какие тайны скрыты в их глубине. Что-то в этих бледных радужках заставляет меня чувствовать себя так, словно я смотрю смерти прямо в глаза, но дикий стук моего сердца вызван не страхом.
Из его косы выбились несколько прядей волос, темные локоны обрамляют красивое лицо. При полном освещении я вижу, что оно не так идеально, как казалось. На лбу у него шрам, на левой скуле — еще один, но они не отвлекают от его внешности.
— Пуля находится близко к коже. — Он достает щипцы, лежащие на тележке, и вкладывает их мне в руку. — Ты прекрасно справишься.
Я сжимаю инструмент и смотрю на дыру в его боку.
— У нас здесь только животный наркоз.
— Я не люблю наркотики. Мы обойдемся без них, — говорит он и ложится на стол.
— Без анестезии. Конечно. — Я сглатываю. Боже, он спятил.
Изо всех сил стараясь не сойти с ума, я начинаю очищать кожу вокруг пулевого ранения. Единственное, что я вижу, — это кровь, но каким-то образом я заставляю свою руку не дрожать, когда подношу пинцет ближе к ране.
— Где-то на полдюйма или около того, — говорит он. — Ты почувствуешь сразу.
Не падай в обморок. Не падай в обморок. Желчь поднимается у меня в горле, когда я ввожу кончик пинцета в рану. Я много раз наблюдала за тем, как лечат животных, в том числе за довольно неприятными рваными ранами, но никогда не видела, чтобы кто-то извлекал пулю. Желание закрыть глаза, отгородиться от образов крови и разорванной плоти становится непреодолимым. Я стискиваю зубы, чтобы побороть это.
 
Сильные пальцы обхватывают мое запястье, слегка смещая руку влево. Силы, с которой он держит руку, не существует, словно он боится причинить мне боль.
— Вот так. — Я слышу его, но не осмеливаюсь отвести взгляд от раны. — Чувствуешь?
Я киваю.
— Хорошо. Теперь вытащи его.
Я задерживаю дыхание и сжимаю маленький предмет щипцами. Тело незнакомца напрягается, но он не издает ни звука. Холодный пот выступает на моем лбу, когда я медленно вытаскиваю пулю. Из отверстия в плоти мгновенно начинает сочиться кровь. Я бросаю щипцы и пулю на тележку и беру полотенце, прижимая его к ране.
— И что теперь? — задыхаюсь я.
— Сначала очисти кровь. Затем наложи повязку — может, даже несколько — и забинтуй. Затем закрепи все скотчем.
Я следую его указаниям и, закрепив повязку на бедре, хватаюсь за край стола и пытаюсь взять под контроль свое неровное дыхание. Кровь залила все мои руки и кисти, до локтей.
— Теперь нога, — ворчит он, принимая сидячее положение. — У тебя есть эластичные бинты?
Кивнув, я снимаю окровавленные перчатки и лезу в ящик, чтобы достать две упаковки. Пальцы дрожат, и я едва успеваю заметить собственные движения, как кладу упаковки в его протянутую руку. Кожа на его ладони грубая, а толстый шрам рассекает ее по диагонали.
— Тигренок.
Мой взгляд перескакивает с его руки на глаза. Они пристально наблюдают за мной. Его пальцы слегка касаются моего правого запястья, как и несколько минут назад. Он поднимает мою руку и прижимается губами к кончикам моих пальцев. И я вдруг забываю, как дышать.
— Ты молодец. — Его хриплый голос окутывает меня, почти как ласка, пока он отпускает мою руку.
Ошеломленная, я просто стою на месте, пока он отрывает упаковку от рулона и начинает обматывать бинт вокруг своего бедра. Он даже не вздрагивает. Моя паника начинает утихать, и я наконец-то могу рассмотреть его во всей его прекрасной мужской красе.
Я позволяю своим глазам блуждать по его огромной обнаженной груди, каждая мышца которой так идеально очерчена, что он станет феноменальным предметом для изучения анатомии. Что? Да, "изучение", именно об этом я и думаю, наблюдая за тем, как напрягаются его бицепсы, когда он работает над обхватом ноги. Эти штуки могут быть толще, чем оба моих бедра вместе. По моим щекам разливается жар, когда я разглядываю его без унции стыда.
Как и на лице, на верхней части его тела есть небольшие недостатки. Пятидюймовая линия вздувшейся плоти на левом предплечье. Вероятно, старая ножевая рана. Также есть несколько небольших шрамов на животе и груди, но я не уверена, что могло их вызвать. А вот круглый след на плече возле правой ключицы безусловно от пули.
Закончив, он соскальзывает со стола, и мне снова приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
— В следующий раз, когда ты встретишь человека с огнестрельным ранением, ты либо убегаешь, либо убиваешь его. — Он наклоняется, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего, а одна из выбившихся темных прядей волос касается моей щеки. — Ты поняла, тигренок?
— Да, — шепчу я.
Он поднимает свою испорченную рубашку, затем тянется за моим шелковым платком, брошенным на стол, и засовывает его в карман брюк. В следующее мгновение он уже хромая, направляется к выходу.
— Никаких "спасибо за спасение моей жизни"? — бормочу я.
Мой таинственный незнакомец останавливается, но не поворачивается, чтобы посмотреть на меня.
— Ты ведь жива, не так ли?
— Да. И что?
— Это самое большое "спасибо", которое кто-либо когда-либо получал от меня, тигренок.
Колокольчик над дверью звякает, и дверь закрывается за ним.
Я опускаю взгляд на свою руку. Там, где его губы коснулись кончиков моих пальцев, все еще ощущается покалывание. Это был поцелуй? Я стою посреди операционной и смотрю на свою руку почти пять минут. Когда я наконец стряхнула туман с головы, то побежала к двери, боясь, что найду длинноволосого парня лежащим лицом вниз на парковке.