Отравленные клятвы (ЛП)
Я придерживаюсь постоянного режима в течение многих лет. Я встаю, беру завтрак в дорогу и иду в спортзал. После этого я обращаюсь к любым делам, которые у моего отца есть для меня, к любым встречам, которые мне нужно посетить, или к людям, которых мне нужно навестить. Позже иногда бывают деловые ужины, а иногда есть время расслабиться, что означает вечер с хорошим ужином, хорошими напитками и женщиной, которая согреет мою постель к концу ночи… или посещение места, где я могу удовлетворить свои темные предпочтения.
Сейчас я чувствую себя разбитым. Тренажерный зал, хорошее отвлечение от постоянного, низменного возбуждения, которое, кажется, вызывает во мне Лиллиана. Я ловлю себя на том, что толкаюсь сильнее, чем когда-либо, но к концу этого я оказываюсь в душе, рука снова сжимается вокруг моего члена, когда я представляю ее прижатой к кафелю, ее гладкую бледную кожу под моими руками, когда я трахаю ее жестко и быстро, ее несомненно музыкальные крики удовольствия наполняют воздух.
Я достаточно скоро пройду через это, говорю я себе, когда со стоном заканчиваю, разбрызгивая сперму по кафелю, думая о той ночи, когда я проскользнул в ее комнату, о том, как я оставил немного своего вкуса на ее губах.
Я женюсь на ней и трахну ее, а потом выброшу ее из головы.
Я изгоню дьявола, что бы это ни было, и все вернется на круги своя.
Больше всего в ней бесит то, как она бросает мне в лицо все, что я делаю, пытаясь облегчить ей задачу. Я сказал, что женюсь на ней, потому что знал, что не смогу отказаться от "награды" моего отца, и я знал, что не смогу держать свои руки подальше от нее, как только увезу ее. Не имело значения, где я бы ее прятал. Я мог бы отправить ее в гребаную Антарктиду, а на следующий день был бы в самолете, чтобы трахнуть ее. Нет места достаточно далекого, что я мог спрятать ее.
Был только один способ удержать себя от непростительного насилия над ней и не навлечь на себя гнев моего отца. Я знал, что он разозлится из-за предложения руки и сердца, но отказаться от вознаграждения и показаться неблагодарным, особенно перед таким ничтожеством, как Нароков, было бы еще хуже. Насколько я мог видеть, это было единственное решение, но Лиллиана, похоже, не может этого понять. Тот острый на язык разговор за нашим первым совместным ужином на этом не закончился. С тех пор я перепробовал несколько разных способов заставить ее открыться, осознать, что моя цель во всем этом, максимально предотвратить причинение ей боли.
Я организовал еще несколько приватных ужинов. Попытался организовать вечер для нас двоих в частном кинотеатре особняка с фильмом. Попытался сделать то, что я никогда раньше даже не думал делать для женщины, просто чтобы смягчить удар, нанесенный этим для нее. Чтобы успокоить ее, пока мы не сможем завершить брак, я смогу выкинуть ее из своей системы, и тогда она сможет привыкнуть к жизни избалованной и игнорируемой жены наследника Василева.
Похоже, это хорошая ставка для нее. Она ни в чем не будет нуждаться. У нее будет все, что она пожелает, без необходимости потакать моей компании или моему члену, как только она мне надоест. Я не понимаю, почему она так чертовски злится из-за всего этого.
Последнюю неделю я в основном оставил ее в покое. Каждый раз, когда я ее вижу, она вызывает у меня желание впасть в ярость и трахнуть ее до бесчувствия, и я решаю, что для нас обоих будет лучше, если у нас будет немного времени до дня свадьбы. Я планировал полностью игнорировать ее, пока не увижу, как она идет к алтарю. Но за две ночи до свадьбы я снова оказываюсь перед ее дверью, хотя знаю, что я не должен, я знаю, что в конечном итоге это только разозлит меня еще больше и не удовлетворит.
Я сильно стучу в дверь, и на мгновение мне кажется, что она уже спит. Это не имеет значения, у меня есть ключ, но проходит несколько секунд, и я слышу ее резкий голос через дерево.
— Ты же знаешь, что она, блядь, заблокирована, верно? Если ты хочешь войти, тебе придется ее открыть.
Я вставляю ключ в замок и толкаю дверь.
— Я пытался быть джентльменом, зайчонок. Но я могу входить без предупреждения, если хочешь. — Я не утруждаю себя тем, чтобы скрыть намек в своих словах, и я вижу, как она вздрагивает со своего места, где она сидит, свернувшись калачиком в кресле у окна с книгой на коленях. — Я вижу, кто-то принес тебе кое-что чтобы убить время.
— Марика была достаточно мила, чтобы принести мне что-нибудь почитать. Она даже спросила, что мне нравится.
— Я тоже пытался спросить, что тебе нравится. — Я бросаю взгляд на книгу. Это любовный роман. Я пытаюсь вызвать в себе некоторое презрение к этому, но все, что я чувствую, это что-то вроде смутного любопытства о том, почему она выбрала это для чтения. Пытается ли она получить представление о том, что произойдет через несколько дней? Представляя себе другое будущее для себя, такое, в котором она окажется с героем, а не со злодеем? У меня сложилось впечатление, что она вообще не интересуется романтикой.
— Но тебе же действительно все равно. — Она откладывает книгу и смотрит на меня с плоским, скучающим выражением на лице.
— А ты думаешь, Марике нет?
Она пожимает плечами.
— Похоже, ей действительно не все равно, да. Я думаю, ей нравится, что я рядом. Она кажется… одинокой.
— Может быть, и мне нравится, когда ты рядом.
Лиллиана фыркает.
— Я тебя только раздражаю. Ты думаешь, я не вижу? Ты не хочешь, чтобы я была здесь. Ты не хочешь жениться на мне. И я ни за что на свете не смогу понять, почему женишься.
Что-то темное и тяжелое закручивается спиралью во мне, заполняя мои вены, как дым. Она сводит меня с ума вот уже две недели, злит и возбуждает, доводит меня до бешенства. Я держал это в ежовых рукавицах, и себя тоже, но сейчас, когда я выпил слишком много дорогого виски и знаю, что еще через два вечера я покажу ей, как по-другому использовать ее изящный рот, я чувствую, что мой контроль ослабевает.
Я подкрадываюсь к креслу и вижу краткий момент, когда ее неповиновение тоже колеблется, на ее лице появляется тень неуверенности. Я хватаюсь за это, нависая над ней, положив руки на подлокотники кресла и глядя сверху вниз в ее прекрасное, нежное лицо, освещенное светом лампы рядом с ней.
— Давай проясним кое-что, Лиллиана, — рычу я, изо всех сил стараясь, чтобы слова не сливались воедино, виски кружит у меня в голове. — Я здесь единственный, кто контролирует ситуацию. Ты можешь бороться со мной сколько угодно, но через два дня ты станешь моей женой. Ничто этого не изменит. Ты не можешь этого изменить. И как только ты станешь моей, мне больше не придется расстраиваться из-за того, что я собираюсь с тобой сделать. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Клянусь, я чувствую, как дрожь проходит через нее при этом, вибрируя в воздухе между нами. Клянусь, я вижу, как у нее перехватывает дыхание, как будто она чертовски хочет этого, как будто эти слова заводят ее. Интересно, если бы я прямо сейчас скользнул рукой по ее обтягивающим леггинсам и трусикам, будет ли она мокрая?
От этой мысли мой член дергается и набухает, пульсация желания проходит через меня. Она вздергивает подбородок, ее ярко-голубые глаза впиваются в мои.
— Хочешь кое-что прояснить, Николай? — Спрашивает она мягким и резким голосом, и я ухмыляюсь, глядя на ее мягкие, полные губы, когда она говорит.
— Конечно, — говорю я ей полунасмешливо. — Просвети меня, зайчонок. Скажи, что ты хочешь сейчас, потому что через два дня эти прелестные губки будут обхватывать мой член.
Она пытается не вздрогнуть от этого, но терпит неудачу.
— Ты можешь заставить меня выйти за тебя замуж, — резко шипит она. — Заставишь стать твоей женой, но ты не можешь заставить меня полюбить тебя, но я все же всегда буду рядом с тобой.
Я смеюсь над этим коротким, резким лающим звуком. Я ничего не могу с собой поделать.
— Я не хочу, чтобы ты любила меня, милый маленький зайчонок, — говорю я ей, протягивая руку, чтобы слегка коснуться ее щеки. Я чувствую, как она напрягается, пытаясь не отстраниться. — Мне все равно, если ты этого не сделаешь. Но ты будешь долго со мной. Ты можешь делать то, что тебе нравится в твоем сердце, мне на это насрать. Но остальное, только со мной…