Зима 1238

Воевода вел неравный бой и не мог все время следить за схваткой на реке, но, бросив на лед Прони очередной взгляд, он успел разглядеть, как подрубили княжеский стяг с ликом Спасителя, заметил, как истончилась уже цепочка гридей, бешено рубящихся с гулямами… Понимая, что сотни пешцев хватит построиться на реке едва ли в полтора ряда и что задержат ворога они на считаные мгновения, он все же решил подарить эти мгновения жителям града. Хотя ратники пригодились бы и его лучникам, чтобы усилить стену или прикрыть отход…
– Горазд, веди свою сотню на реку! Становитесь сразу за дружинниками – так поганые не успеют разгона взять!
– Твою же ж!!!
Очередного чувствительного удара вражеского срезня защита не выдержала: верхняя доска у умбона лопнула, и верный щит, выдержавший за сегодня бесчисленное множество ударов (и крепко потрескавшийся), начал буквально рассыпаться.
– Прикрой!
Отступаю назад, меняясь со стоящим позади стрелком, перед которым я держал стенку, оглядываюсь: до лыж осталось шагов тридцать, не более. Я специально приказал оставить их позади строя на расстоянии метров ста, ведь коли бы пришлось дергать с простреливаемой ворогом позиции, так срезни поганых положили бы треть людей. А теперь у нас вроде есть шанс успеть вдеть ноги в лыжи прежде, чем туча стрел истыкает нас, словно иголки подушку для булавок! Хотя поганые неотступно преследуют нас, но все же пока немного отстали, не пристрелялись… Надеюсь, что и не успеют!
– Все, братцы, бегом к лыжам, бегом!!!
Рванув от мгновенно развалившейся «черепахи», я перекинул через плечо ремень беспощадно размочаленного щита, вернее сказать даже, его останки (но вот именно сейчас дополнительная защита моей спине лишней не будет!), и вместе со всеми рванул к спасительным лыжам, с каждым шагом разрывая предельную дистанцию убойного полета срезня, которую гриди до поры выдерживали!
Что могли, мы сделали. У лучников вон по две, максимум три стрелы осталось в колчанах, а стрелометы обслуга успела разбить, забрав немногие неиспользованные сулицы с собой. Щедро мы пустили сегодня кровь татарам, щедро! Правда, и своей русичи пролили…
Схватка на реке уже завершилась: буквально продавив тонкую цепочку копейщиков, гулямы прорвались за нее, оставив на льду едва ли не половину отряда… Дорого же им далась схватка лоб в лоб с дружинниками, коих они не могли ни обойти, ни объехать, зажатые между берегов Прони! Да и сотня Мала выпустила весь имеющийся у нас запас драгоценных стрел с бронебойными (и иже с ними) наконечниками, набив сотни под три ворогов! Постарались и расчеты стрелометов Ратибора… Как дела у последнего, увы, уже не разобрать – с той стороны реки поганые продвинулись далеко вперед, закрыв собой пронских лучников. Да и сумерки сгущаются с каждым мгновением… Вроде начали отступать соседи чуть позже нас, а вот сумели ли уйти, нет – непонятно. Самим бы спастись…
Но вот уже и оставленные нами лыжи. Добежав до них, вой принялись спешно вдевать ноги в крепления; тяжело дыша, я следую примеру рязанцев. Бросив очередной встревоженный взгляд за спину, с облегчением замечаю, что поганые все же не бегут. Вот если бы побежали, у них еще был бы шанс вновь сблизиться и обстрелять нас, а так…
Зато впереди, где по краю горизонта еще не истончилась полоска стремительно сереющего света, уже явственно различимо багряное зарево разгорающегося пожара. Выходит, мы все-таки успели!
  
Эпилог
 
– Княже, тебе пора узнать правду.
Юрий Ингваревич, с радушной улыбкой встретивший нас с Коловратом в гриднице, картинно распахнув руки для широких объятий, заметно напрягся от моего холодного, даже можно сказать, сурового тона. Чуть сощурив свои серые умные глаза, он спросил с недоумением и едва уловимым неудовольствием:
– Какую такую правду?!
Не колеблясь ни мгновения, я твердо и четко произнес:
– Полоняник, которого захватила наша сторожа по осени, не знал ничего. Он даже считать не умел.
Юрий Ингваревич замер в недоумении, опустив руки и, очевидно, пытаясь понять, что я имею в виду. Наконец лицо его чуть прояснилось, но тут же приняло выражение искреннего изумления:
 
– Тогда кто же вам сообщил о численности орды и о планах Бату-хана?
– Я, княже, я сам.
Сделав короткую паузу, я продолжил, видя, что Юрий Ингваревич явно не понимает, куда я клоню:
– После захвата полоняника у меня было несколько видений. В одном из которых мне была явлена гибель всех ратей земли Рязанской и Муромской у Вороножского острога. В другом я видел уничтоженный пожаром и взятый на меч Пронск. И свою собственную гибель на его стенах… В третьем – сожженную Рязань, а также последний бой боярина Коловрата, о котором ему при встрече и рассказал. В это сложно поверить, но в видении мне были открыты подробности жизни боярина, я узнал о его семье, о том, где они могли спастись… А также предупредил, что Михаил Черниговский не даст помощи, и упросил возвращаться как можно скорее.
Евпатий с почтением склонил голову:
– Это так, княже. Егор тогда рассказал мне кое-что о моей семье, что знать никак не мог. Не только он – никто не мог… А также он указал, где спрячутся от поганых мои родные. Там я их, к слову, живых и невредимых, и нашел, после того как татары осаду с Рязани сняли.
Князь на несколько мгновений буквально оцепенел. После чего, с некоторым усилием прочистив севшее горло, он пронзительно посмотрел мне прямо в глаза и, наконец, твердо спросил:
– Ты знал о гибели Федора?
Вопрос, который я ожидал и ответить на который правдой было очень рискованно. Ведь скажи я полную правду, и Юрий Ингваревич никогда не простит мне того, что, имея пусть даже крохотный шанс спасти его сына, я его не использовал… Вместо этого я спас тысячи жизней простых крестьян из весей, раскиданных по Прони! Но ведь и соврать столь же рискованно – проницателен князь, почувствует ложь и лукавство… Потому я выдал правду в дозированном количестве и избежав ответа на прямой вопрос:
– Мне было видение его гибели, княже. Но, очевидно, в ту ночь видение совпало по времени с самим событием, а может, истина открылась мне и вовсе позднее убийства… Он дрался до конца. И пал как воин, пытаясь пробиться к Батыю и поразить его.
Почернело, помрачнело лицо Юрия Ингваревича, а в глазах его отразилась застарелая отцовская боль, что до конца дней будет жить в его сердце… Замер он ненадолго, а после произнес совершенно чужим, надтреснутым голосом:
– Что же, Егор… Я должен поблагодарить тебя за все.
Но я лишь отрицательно мотнул головой:
– Да не в благодарности дело, княже. Монголы вернутся. Батый вернется, и вернется в большой силе. Булгары разбили татар после Калки, и поганые собирались в поход на запад четырнадцать лет. Но после привели с собой несметное полчище… А мы ведь даже не разбили врага. Мы, в сущности, его лишь обманули! Ну и переиграли их хитрый план, хотя в моих видениях татары разгромили и рязанскую, и владимирскую рати в открытом поле, без особых усилий взяли все встреченные ими города, разорили все до единой веси по Прони и Оке… В других же видениях мне открылось, как поганые использовали мгновенно сгорающую китайскую огнесмесь при штурме Рязани, как с помощью ее они истребили спешенных гридей, защищающих пролом в стене! Именно поэтому я рискнул своей жизнью и жизнями ближников, чтобы уничтожить ее… Но монголы обязательно привезут новый запас огнесмесей и следить за ним будут не в пример тщательнее!
Потратив всего мгновение, чтобы перевести дух, я вновь заговорил:
– Новых видений у меня давно не было. Открылось лишь то, что Бату-хан желает вернуться. Как и его лучший воевода нойон Субэдэй, потерявший в сече под Переяславлем своего сына Кукуджу…
При последних словах князь не удержал мстительной улыбки, после чего спросил уже более-менее спокойно и деловито:
– Я много раз прислушивался к тебе, тысяцкий голова, и ни разу не пожалел о том, что тебя послушал. Послушаю и вновь! Так не томи же, открой: что ныне предлагаешь?